Предисловие переводчика

Вместо скучной информации об авторских правах на книгу, ее обработку и перевод, я лучше расскажу вам, что либертарианцы не признают авторские права в качестве имущественных. Более того, мы считаем их вредными, поскольку они ограничивают распространение полезной информации. Поэтому этот перевод книги “Суверенная личность” я дарю вам: можете копировать, распространять, менять его и использовать в каких угодно целях. Если же вам понравилось прочитанное, вы можете стимулировать меня на новые переводы.

Редактура, оформление и распространение осуществляются проектом 21 идея. 21 идея — это некоммерческий образовательный проект, стремящийся познакомить каждый пытливый ум с концепцией финансового суверенитета. Все материалы, подготовленные проектом распространяются исключительно безвозмездно, поэтому ваша поддержка — как финансовая, так и профессиональная — нам очень важна!

Поддержать проект можно по ссылке https://www.21ideas.org/contribute/

Реквизиты переводчика:

ВТС: 1BccoM4QMj9D671UcDTLgnz4g85ss8bJTf

Lightning: LNURL1DP68GURN8GHJ7MRWW3UXYMM59E3K7MF0D3H82UNV9ACXZ7FLW4EK2UNWV9KK20T5WFJK2EN9V4JQ0LHPXV

Наши образовательные ресурсы:

Web: https://www.21ideas.org/

Telegram: https://t.me/bitcoin21ideas

YouTube: https://www.youtube.com/c/21идея

Podcast: https://anchor.fm/tony-lightning

ГЛАВА 1: ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД 2000 ГОДА

ПРЕДЧУВСТВИЕ

ЧЕТВЕРТАЯ СТАДИЯ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

ПРОМЕТЕЙ ОСВОБОДИЛСЯ: ВОЗВЫШЕНИЕ СУВЕРЕННОЙ ЛИЧНОСТИ

КОНЕЦ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛУДДИТОВ

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЗАКОНОВ МАРКА

ТЩЕТНОСТЬ ЖЕЛАНИЙ

ГЛАВА 2: МЕГАПОЛИТИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

УГАСАНИЕ СОВРЕМЕННОГО МИРА

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРОВИДЕНИЯ

КРАТКИЙ КУРС ПО МЕГАПОЛИТИКЕ

СКОРОСТЬ МЕГАПОЛИТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ

ГЛАВА 3: К ВОСТОКУ ОТ ЭДЕМА

СОБСТВЕННОСТЬ

ФЕОДАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1000 ГОДА

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

ГЛАВА 4: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПОЛИТИКИ

СВЕТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ

ТОГДА И СЕЙЧАС

ПАРАЛЛЕЛИ МЕЖДУ РЫЦАРСТВОМ И ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬЮ

РОЖДЕНИЕ ИНДУСТРИАЛЬНОЙ ЭПОХИ

ПАРАЛЛЕЛЬ С ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

ЛИЦЕМЕРИЕ

ПАДЕНИЕ ВЛИЯНИЯ ЦЕРКВИ

ГЛАВА 5: САМОЧУВСТВИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

ОСКОЛКИ ИСТОРИИ

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

КТО ПРАВИТ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ?

РОЛЬ ДЕМОКРАТИИ: ИЗБИРАТЕЛИ КАК РАБОТНИКИ И КЛИЕНТЫ

ГЛАВА 6: МЕГАПОЛИТИКА ИНФОРМАЦИОННОЙ ЭПОХИ

ЛОГИКА НАСИЛИЯ

ЭКСПЛУАТАЦИЯ КАПИТАЛИСТОВ РАБОЧИМИ

РАСШИФРОВКА ЛОГИКИ ВЫМОГАТЕЛЬСТВА

ЭВОЛЮЦИЯ ЗАЩИТЫ

КОНКУРЕНЦИЯ БЕЗ АНАРХИИ

СВЕРХДЕРЖАВЫ ВИРТУАЛЬНОЙ ВОЙНЫ

ГЛАВА 7: ВЫХОД ЗА РАМКИ ЛОКАЛЬНОСТИ

ТИРАНИЯ МЕСТА

"ВСЯ ПОЛИТИКА ЛОКАЛЬНА"

ОШИБКА МИНИМАЛЬНЫХ ОЖИДАНИЙ

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛОКАЛЬНОСТИ

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ ТОРГОВЛИ

КАЧЕСТВЕННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ

ДЕВАЛЬВАЦИЯ ПРИНУЖДЕНИЯ

ГИБЕЛЬ СЕНЬОРАЖА

КИБЕРНАЛИЧНЫЕ

ИСКОРЕНЕНИЕ ИНФЛЯЦИИ

ГЛАВА 8: КОНЕЦ УРАВНИТЕЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ

ВЕЛИЧИНА, ВЫХОДЯЩАЯ ЗА РАМКИ ЗАКОНА ПАРЕТО

ТУРНИР АММОНА

МЕНЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЮДЕЙ БУДЕТ ВЫПОЛНЯТЬ БОЛЬШЕ РАБОТЫ

БОЛЬШИНСТВО ВЫИГРАЕТ ОТ СМЕРТИ ПОЛИТИКИ

СМЕЩЕНИЕ ЛОКАЛЬНЫХ ПРЕИМУЩЕСТВ

ЭКОНОМИЯ ОТ МАСШТАБА И ЗАМЕДЛЕНИЕ РОСТА

ПОСЛЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

НОВЫЕ ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ ИМПЕРАТИВЫ

ГЛАВА 9: НАЦИОНАЛИЗМ, РЕАКЦИЯ И НОВЫЕ ЛУДДИТЫ

ВЕЛИКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ

ПАРАЛЛЕЛИ С ЭПОХОЙ ВОЗРОЖДЕНИЯ

ПРИДУМАННЫЕ СООБЩЕСТВА И ТРАДИЦИИ

ЯЗЫКИ КАК АРТЕФАКТЫ ВЛАСТИ

ВОЕННЫЙ МИСТИЦИЗМ

НАЦИОНАЛИЗМ И ИНКЛЮЗИВНАЯ ГИМНАСТИКА

ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ИНЕРТНОСТЬ

ГЕНЕТИЧЕСКИ ОБУСЛОВЛЕННЫЕ МОТИВАЦИОННЫЕ ФАКТОРЫ

ВЕРОЯТНОСТНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИНКЛЮЗИВНОЙ ПРИГОДНОСТИ

КИБЕРЭКОНОМИКА И НАШЕ ГЕНЕТИЧЕСКОЕ НАСЛЕДСТВО

ПОБЕГ ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

КОММЕРЦИАЛИЗАЦИЯ СУВЕРЕНИТЕТА

РАЗГОСУДАРСТВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

НАСИЛИЕ В ПЕРСПЕКТИВЕ

МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМ И ВИКТИМИЗАЦИЯ

РЕАЛЬНАЯ ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА ПАДАЕТ НА 50 ПРОЦЕНТОВ

КОНКУРЕНЦИЯ И АНАРХИЯ

ГЛАВА 10: СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

ДЕМОКРАТИЯ – БРАТ-БЛИЗНЕЦ КОММУНИЗМА?

МЕГАПОЛИТИКА ИСКАЖЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ

КОММЕРЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ

ОСКОРБЛЕНИЕ ИСТИННО ВЕРУЮЩИХ

ГЛАВА 11: МОРАЛЬ И ПРЕСТУПНОСТЬ В "ЕСТЕСТВЕННОЙ ЭКОНОМИКЕ" ИНФОРМАЦИОННОГО ВЕКА

ЗА ГРАНЬЮ РЕАЛЬНОСТИ

ОГРАБЛЕНИЕ В ИНФОРМАЦИОННУЮ ЭПОХУ

МОРАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК И ЕГО ВРАГИ

ПОСЛЕДСТВИЯ И СТРАТЕГИИ

ГЛАВА 1: ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД 2000 ГОДА

"Такое ощущение, что вот-вот произойдет что-то грандиозное: графики показывают нам ежегодный рост численности населения, концентрации углекислого газа в атмосфере, веб-адресов и мегабайт на доллар. Все они уходят вверх по асимптоте прямо за поворотную точку столетия: Сингулярность. Конечную точку всего нам известного. Начало чего-то, что нам не дано понять"

— ДЭННИ ХИЛЛИС

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Наступление 2000 года преследовало умы Запада на протяжении последней тысячи лет. С тех пор как на рубеже первого тысячелетия после Рождества Христова конец света так и не наступил, богословы, евангелисты, поэты и провидцы ожидают конца этого десятилетия с надеждой, что оно принесет нечто судьбоносное. Никто иной, как сам Исаак Ньютон, предположил, что конец света наступит в 2000 году. Мишель де Нострадамус, чьи пророчества читало каждое поколение с момента их первой публикации в 1568 году, предсказал приход третьего антихриста в июле 1999 года. Швейцарский психолог Карл Юнг, знаток "коллективного бессознательного", предвидел рождение Новой Эры в 1997 году. Такие прогнозы можно легко высмеивать, но нельзя отрицать, что они вызывают нездоровое восхищение в то время, когда многие не совсем уверены, чему можно доверять.

Чувство тревоги за будущее стало замазывать оптимизм, столь характерный для западных обществ на протяжении последних 250 лет. Люди повсюду колеблются и беспокоятся. Вы видите это в их лицах. Слышите в их разговорах. Видите отражение сего в опросах и голосованиях. Как невидимое физическое изменение ионов в атмосфере сигнализирует о приближении грозы еще до того, как тучи потемнеют и ударит молния, так и сейчас, в сумерках тысячелетия, предчувствие перемен витает в воздухе. Один человек за другим, каждый по-своему, чувствует, что время уходит, теряя соки жизни. С истечением десятилетия истекает убийственный век, а вместе с ним и славное тысячелетие человеческих свершений. Все стремится к точке завершения в 2000 году.

Мы убеждены, что современная фаза Западной цивилизации оборвется в этот момент. И эта книга объясняет, почему. Как и многие более ранние работы, это – попытка заглянуть за темное стекло, набросать туманные формы и размеры будущего, с которым нам предстоит столкнуться. В этом смысле мы подразумеваем, что наша работа является апокалиптической в первоначальном значении этого слова. Апокалипсис в переводе с греческого означает "раскрытие". Мы верим, что новый этап истории – век суверенной личности – скоро будет "раскрыт".

"Не будет более слышно насилия в земле твоей, ни расточения, ни разрушения в пределах твоих".

— ИСАИЯ 60:18

ЧЕТВЕРТАЯ СТАДИЯ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

Тема этой книги – новая революция власти, которая освобождает индивидов в ущерб национальному государству двадцатого века. Инновации, которые беспрецедентным образом изменяют логику насилия, трансформируют границы, в которых должно расположиться будущее. Если наши выводы верны, вы стоите на пороге самой масштабной революции в истории. Лишь немногие могут себе представить насколько быстро микропроцессирование подорвет и уничтожит национальное государство, создав в процессе новые формы социальной организации. Это будет далеко не легкая трансформация.

Проблема, с которой столкнется национальное государство, будет еще более значительной, ведь случится это с невероятной скоростью по сравнению со всем, что наблюдалось в прошлом. На протяжении всей истории человечества от самых ранних истоков до наших дней существовало только три основных этапа экономической жизни. (1) охотничье-собирательские общества; (2) сельскохозяйственные общества; и (3) индустриальные общества. Теперь на горизонте маячит нечто совершенно новое – четвертая стадия социальной организации: информационные общества.

Каждой из предыдущих стадий развития общества соответствовали совершенно разные фазы в эволюции и контроле насилия. Как мы подробно объясним, информационные общества обещают резко снизить отдачу от насилия, отчасти потому, что они выходят за рамки локальности. В новом тысячелетии преимущество контроля над насилием в больших масштабах будет гораздо ниже, чем когда-либо со времен Французской революции. Это будет иметь глубокие последствия. Одним из них будет рост преступности.

Когда вознаграждение за организацию насилия в больших масштабах падает, вознаграждение от насилия в меньших масштабах, как правило, подскакивает. Насилие станет более случайным и локализованным. Масштабы организованной преступности будут расти. Мы объясним почему.

Другим логическим следствием снижения отдачи от насилия является затмение политики. Есть много свидетельств того, что приверженность гражданским мифам национального государства двадцатого века быстро разрушается. Гибель коммунизма – лишь самый яркий пример. Как мы подробно рассмотрим, крах морали и растущая коррупция среди лидеров западных правительств – не случайное явление. Это свидетельствует о том, что потенциал национального государства исчерпан. Практически все из его лидеров уже не верят в произносимые ими банальности. Не верят в них и остальные.

История повторяется

Это ситуация, имеющая поразительные параллели с прошлым. Всякий раз, когда технологические изменения отделяют старые формы от новых движущих сил экономики, моральные нормы меняются, и люди начинают с нарастающим презрением относиться к тем, кто руководит старыми институтами. Это всеобщее отвращение часто начинает проявляться задолго до того, как люди выработают новую последовательную идеологию перемен. Подобное уже имело место быть в конце пятнадцатого века, когда средневековая церковь была господствующим институтом феодализма. Несмотря на распространенную веру в "святость священнослужения", как высшие, так и низшие чины духовенства относились к нему с величайшим презрением, в отличии от популярного сегодня отношения к политикам и бюрократам³.

Мы считаем, что многое можно понять, проследив аналогию между ситуацией конца пятнадцатого века, когда жизнь была в значительной мере насыщена организованной религией, и ситуацией сегодня, когда мир стал насыщен политикой. Расходы на поддержку институционализированной религии в конце пятнадцатого века достигли исторической крайности, подобно тому, как сегодня расходы на поддержку правительства достигли крайности маразматической.

Мы знаем, что случилось с организованной религией после пороховой революции. Развитие технологий создало сильные стимулы для сокращения религиозных учреждений и снижения их расходов. Аналогичная технологическая революция приведет к радикальному сокращению национального государства в начале нового тысячелетия.

Информационная революция

По мере ускорения разрушения крупных систем систематическое принуждение будет отступать как фактор, определяющий экономическую жизнь и распределение доходов. Эффективность быстро станет важнее диктата власти в организации социальных институтов. Совершенно новая сфера экономической деятельности, не зависящая от физического насилия, возникнет в киберпространстве. Наиболее очевидные преимущества получит "познающая элита", которая будет все чаще действовать вне политических границ. Они уже одинаково комфортно чувствуют себя во Франкфурте, Лондоне, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Лос-Анджелесе, Токио и Гонконге. Доходы станут более неравными внутри юрисдикций и более равными между ними.

Суверенная личность исследует социальные и финансовые последствия этих революционных изменений. Наше стремление - помочь вам воспользоваться возможностями нового времени и избежать разрушения под его воздействием. Если даже произойдет лишь половина того, что мы ожидаем увидеть, вы столкнетесь с изменениями беспрецедентных масштабов.

Преобразования 2000 года не только изменят характер мировой экономики, но и сделают это быстрее всех предыдущих фазовых изменений. В отличие от сельскохозяйственной революции, информационной революции не потребуются тысячелетия, чтобы сделать свою работу. В отличие от промышленной революции, ее последствия не будут растягиваться на столетия.

Информационная революция произойдет при нашей жизни. Более того, она произойдет почти везде и сразу. Технические и экономические инновации больше не будут ограничиваться небольшими участками земного шара. Трансформация будет практически всеобъемлющей. И это повлечет за собой настолько глубокий разрыв с прошлым, что почти оживит волшебные владения богов, какими их представляли себе ранние земледельческие народы, такие как древние греки. В большей степени, чем многие сейчас готовы признать, сохранение многих современных институтов в новом тысячелетии окажется трудным или вовсе невозможным. Когда информационные общества сформируются, они будут так же отличаться от индустриальных обществ, как Греция Эсхила отличалась от мира пещерных жителей.

ПРОМЕТЕЙ ОСВОБОДИЛСЯ: ВОЗВЫШЕНИЕ СУВЕРЕННОЙ ЛИЧНОСТИ

Грядущая трансформация — одновременно хороша и плоха. Хорошая новость заключается в том, что информационная революция освободит человека, как никогда ранее. Впервые те, кто способен к самообразованию, будут почти полностью свободны в изобретении собственной занятости и реализации всех преимуществ собственной производительности. Гений будет высвобожден, освобожден как от гнета правительства, так и от тягот расовых и этнических предрассудков. В информационном обществе никто из действительно одаренных не будет ограничен из-за плохо сформированного мнения других. Не будет иметь значения, что большинство людей на земле думают о вашей расе, внешности, возрасте, сексуальных наклонностях или о том, как вы укладываете волосы.

В киберэкономике вас никогда не встретят лицом к лицу. Уродливые, толстые, старые и инвалиды будут на равных соперничать с молодыми и красивыми в абсолютно бесцветной анонимности на новых границах киберпространства.

Идеи превращаются в богатство

Заслуги, в чем бы они ни проявлялись, будут вознаграждаться как никогда раньше. В условиях, когда самым большим источником богатства будут идеи, хранящиеся в вашей голове, а не только физический капитал, каждый, кто ясно мыслит, потенциально может стать богатым. Информационная эпоха станет эпохой восходящей мобильности. Она предоставит гораздо больше равных возможностей миллиардам людей в тех частях света, которые никогда в полной мере не пользовались процветанием индустриального общества. Самые яркие, успешные и амбициозные из них станут поистине суверенными личностями.

На самом высоком уровне производительности эти суверенные личности будут конкурировать и взаимодействовать на условиях, которые вторят отношениям между богами в греческом мифе. Незримая гора Олимп следующего тысячелетия будет находиться в киберпространстве — царстве без физического существования, которое, тем не менее, будет развивать то, что обещает стать крупнейшей экономикой мира ко второму десятилетию нового тысячелетия. К 2025 году киберэкономика будет насчитывать миллионы участников. Некоторые из них станут такими же богатыми, как Билл Гейтс, и будут стоить более 10 миллиардов долларов каждый. К кибернищим можно будет отнести тех, чей доход составит менее 200 000 долларов в год. Не будет киберсоциалки. Никаких киберналогов и никакого киберправительства. Киберэкономика, как в свое время Китай, вполне может стать величайшим экономическим феноменом следующих тридцати лет.

Хорошая новость заключается в том, что политики смогут доминировать, подавлять и регулировать большую часть торговли в этой новой сфере с тем же успехом, с каким законодатели древнегреческих городов-государств могли подстричь бороду Зевса. Освобождение значительной части мировой экономики от политического контроля обяжет все оставшиеся формы правления работать на более приближенных к рыночным условиях. В конечном итоге у них не останется выбора, кроме как относиться к населению обслуживаемых ими территорий больше как к клиентам, и меньше как организованные преступники относятся к жертвам мошеннического рэкета.

За гранью политики

То, что в мифологии описывалось как удел богов, станет приемлемым вариантом для человека — жизнь вне досягаемости королей и советов. Сначала десятками, затем сотнями, а в конечном итоге миллионами, люди будут освобождаться от оков политики. По мере протекания этого процесса они будут менять характер правительств, сужая сферу принуждения и расширяя сферу частного контроля над ресурсами.

Появление суверенной личности еще раз продемонстрирует странную пророческую силу мифа. Мало думая о законах природы, первые земледельческие народы представляли, что "силы, которые мы должны назвать сверхъестественными", были широко распространены. Иногда эти силы использовались людьми, иногда "воплощенными человеческими богами", которые выглядели как люди и взаимодействовали с ними в том, что сэр Джеймс Джордж Фрейзер описал в Золотой ветви как "великую демократию". Когда древние представляли себе детей Зевса, живущих среди них, их вдохновляла глубокая вера в магию. Они разделяли с другими примитивными земледельческими народами благоговейное отношение к природе и суеверное убеждение в том, что природные творения приводятся в движение по воле человека, с помощью магии. В этом смысле в их отношении к природе и богам не было ничего самосознательно пророческого. Они были далеки от того, чтобы предвидеть микротехнологии. Те люди и представить себе не могли их влияние на изменение предельной производительности человека спустя тысячи лет. Они, конечно, не могли предположить, как это изменит баланс между мощностью и эффективностью и, таким образом, приведет к революции в способах создания и защиты активов. Однако то, что они представляли себе, когда плели свои мифы, странным образом перекликается с тем миром, который вы, скорее всего, увидите.

Новая Абракадабра

"Абракадабра" из магического призыва, например, имеет любопытное сходство с паролем, используемым для доступа к компьютеру. В некоторых отношениях высокоскоростные вычисления уже позволили имитировать волшебство джинна. Первые поколения "цифровых слуг" уже подчиняются командам тех, кто управляет компьютерами, в которых они заключены, подобно тому, как джинны были заключены в волшебных лампах. Виртуальная реальность информационных технологий расширит сферу человеческих желаний и сделает реальным практически все, что можно вообразить. Телеприсутствие даст простым людям такую же способность преодолевать расстояния со сверхъестественной скоростью и следить за событиями издалека, которой, по предположению греков, обладали Гермес и Аполлон. Суверенные личности информационной эпохи, подобно богам древних и примитивных мифов, со временем получат своего рода "дипломатический иммунитет" от большинства политических бед, которые преследовали смертных в большинстве времен и мест.

Новая суверенная личность будет действовать подобно богам из мифов в той же физической среде, что и обычный, подданный гражданин, но в отдельном политическом пространстве. Владея огромными ресурсами и находясь вне досягаемости многих форм принуждения, суверенный индивид изменит структуру правительств и реконфигурацию экономики в новом тысячелетии. Все последствия этого изменения попросту невозможно себе представить.

Гений и Немезида

Для всех, кто любит человеческие стремления и успех, информационная эпоха станет щедрым подарком. Это, безусловно, лучшая новость за многие поколения. Но это также и плохая новость. Новая организация общества, подразумеваемая триумфом индивидуальной автономии и истинным уравниванием возможностей на основе заслуг, приведет к очень высокому вознаграждению за заслуги и значительной индивидуальной автономии. В результате люди будут нести гораздо большую ответственность за самих себя, чем они привыкли нести в индустриальный период. Это также приведет к сокращению незаслуженного преимущества в уровне жизни, которым пользовались жители развитых индустриальных обществ на протяжении всего двадцатого века. На момент написания книги, 15% населения мира имеют средний доход на душу населения в размере 21 000 долларов в год. У остальных 85% населения мира средний доход составляет всего 1000 долларов. Это огромное накопленное в прошлом преимущество должно исчезнуть в новых условиях информационной эпохи.

Вместе с тем, способность национальных государств перераспределять доходы в больших масштабах будет разрушаться. Информационные технологии поспособствуют резкому усилению конкуренции между юрисдикциями. Когда технологии станут мобильными, а сделки будут проводиться в киберпространстве, что и будет происходить все чаще, правительства больше не смогут взимать за свои услуги больше, чем оплачивающие эти услуги люди их оценят. Любой обладатель портативного компьютера и спутниковой связи сможет вести практически любой информационный бизнес в любом месте, и это включает в себя почти все финансовые операции в мире, оцениваемые в несколько миллиардов долларов.

Это означает, что вы больше не будете обязаны жить в юрисдикции с высокими налогами, чтобы получать высокий доход. В будущем, когда большую часть богатства можно будет заработать где угодно и даже потратить где угодно, правительства, которые попытаются установить слишком высокую цену за проживание, просто оттолкнут своих лучших клиентов. Если наши рассуждения верны, а мы считаем, что это так, то национальное государство в нынешнем его виде не выживет.

КОНЕЦ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ

Изменения, уменьшающие власть доминирующих институтов, тревожны и опасны. Подобно тому, как монархи, лорды, римские папы и властители вели беспощадную борьбу за сохранение своих привычных привилегий на ранних этапах современного периода, так и современные правительства будут применять насилие, часто скрытое и самовольное, в попытке сдержать течение времени. Ослабленное технологическим вызовом, государство будет относиться ко все более автономным людям, своим бывшим гражданам, с той же безжалостностью и дипломатией, которую оно до сих пор проявляло в отношениях с другими правительствами. Все более жесткие методы взыскания станут логическим следствием появления нового типа взаимоотношений между правительствами и частными лицами.

Технологии сделают человека более квази-суверенным, чем когда-либо прежде. И к ним будут относиться именно так. Иногда жестоко, как враги, иногда как равные стороны в переговорах, иногда как союзники. Но как бы безжалостно ни вели себя правительства, особенно в переходный период, брачные узы налоговой службы с ЦРУ мало им помогут. Под давлением неизбежности им все чаще придется торговаться с автономными людьми, чьи ресурсы уже не так легко контролировать.

Изменения, вызванные информационной революцией, не только создадут финансовый кризис для правительств, но и приведут к дезинтеграции всех крупных структур. Четырнадцать империй исчезли лишь за двадцатый век. Распад империй является частью процесса, который приведет к распаду самого национального государства. Правительству придется приспосабливаться к растущей автономии человека. Налоговые сборы сократятся на 50-70 процентов. Это приведет к тому, что более мелкие юрисдикции станут более успешными. Задача установления конкурентоспособных условий для привлечения способных людей и их капитала будет легче решаться в анклавах, чем на континентах.

Мы считаем, что по мере разложения современного национального государства варвары последних времен будут все чаще приходить к закулисной власти. Такие группы, как русская мафия, которая собирает кости бывшего Советского Союза, другие этнические преступные группировки, номенклатура*, наркобароны и перебежчики из тайных агентств будут "сами себе законом". Они и так уже являются таковыми. В гораздо большей степени, чем принято считать, современные варвары уже проникли в формы национального государства, не сильно изменив его внешний вид. Они — микропаразиты, питающиеся от умирающей системы. Такие же жестокие и беспринципные, как государство в состоянии войны, эти группы используют методы государства в меньших масштабах. Их растущее влияние и власть являются частью сокращения масштабов политики. Микропроцессоры уменьшают размер, которого должны достичь группы, чтобы быть эффективными в применении и контроле насилия. По мере развития этой технологической революции хищническое насилие будет все больше и больше организовываться вне централизованного контроля. Усилия по сдерживанию насилия также будут ослабевать в зависимости от эффективности, а не от степени власти.

* Номенклатура - это укоренившиеся элиты, которые управляли бывшим Советским Союзом и другими государственными экономиками.

История, повернутая вспять

Процесс, благодаря которому национальное государство росло на протяжении последних пяти веков, будет обращен вспять новой логикой информационной эпохи. Местные центры власти будут вновь утверждаться по мере того, как государство будет распадаться на фрагментированные, дублирующие друг друга независимые области. Растущая мощь организованной преступности является лишь одним из отражений этой тенденции.

Транснациональные компании уже вынуждены отдавать на субподряд все задачи, кроме самых необходимых. Некоторые конгломераты, такие как AT&T, Unisys и ITT, разделились на несколько фирм, чтобы функционировать более прибыльно. Национальное государство распадется так же, как громоздкий конгломерат.

В мире меняется не только власть, но и занятость. Микропроцессоры создали совершенно новые горизонты экономической деятельности, выходящие за пределы территориальных границ. Этот выход за пределы границ и территорий является, возможно, самым революционным событием с тех пор, как Адам и Ева вырвались из рая под приговором своего Создателя: "В поте лица твоего будешь есть хлеб свой". По мере того, как технология революционизирует используемые нами инструменты, она также старит наши законы, перестраивает нашу мораль и изменяет наше восприятие. Эта книга объясняет, как.

Микропроцессоры и быстро совершенствующиеся коммуникации уже позволяют человеку выбирать где работать. Операции в интернете или всемирной паутине могут быть зашифрованы, и скоро сборщикам налогов будет практически невозможно их отловить. Свободные от налогов деньги в оффшорных зонах уже копятся гораздо быстрее, чем в резидентных фондах, все еще подверженных высокому налоговому бремени, налагаемому национальным государством двадцатого века. После наступления нового тысячелетия бóльшая часть мировой торговли переместится в новое царство киберпространства — регион, где правительства будут иметь не больше власти, чем на дне моря или на внешних планетах. В киберпространстве угрозы физического насилия, которые были альфой и омегой политики с незапамятных времен, исчезнут. В киберпространстве смиренные и могучие встретятся на равных. Киберпространство — это конечная оффшорная юрисдикция. Экономика без налогов. Бермуды в бриллиантовом небе.

Когда эта величайшая из всех налоговых гаваней будет полностью открыта для бизнеса, все средства, по сути, станут оффшорными фондами, предоставленными воле их владельца. Это будет иметь каскадные последствия. Государство привыкло относиться к своим налогоплательщикам так, как фермер относится к своим коровам, держа их в загоне для дойки. Но скоро у коров появятся крылья.

Возмездие государства

Как рассерженный фермер, государство, несомненно, сначала примет отчаянные меры, чтобы связать и обуздать свое убегающее стадо. Оно будет использовать тайные и даже насильственные средства, чтобы ограничить доступ к освобождающим технологиям. Такие меры помогут лишь временно, если вообще сработают. Национальное государство двадцатого века, со всеми его претензиями, будет умирать от голода по мере снижения налоговых поступлений.

Когда государство оказывается не в состоянии покрыть свои расходы за счет увеличения налоговых поступлений, оно прибегает к другим, более отчаянным мерам. Среди них — печать денег. Правительства привыкли пользоваться монополией на валюту, которую они могли обесценивать по своему усмотрению. Эта произвольная инфляция была характерной чертой монетарной политики всех государств двадцатого века. Даже лучшая национальная валюта послевоенного периода, немецкая марка, потеряла 71% своей стоимости с 1 января 1949 года по конец июня 1995 года. За тот же период доллар США потерял 84% своей стоимости. Эта инфляция имела тот же эффект, что и оброк для всех, кто держал валюту. Как мы рассмотрим далее, инфляция, с появлением киберденег будет значительно ограничена как вариант получения дохода. Новые технологии позволят обладателям богатства обойти национальные монополии, которые выпускали и регулировали деньги в текущий период. Государство продолжит контролировать печатные станки индустриальной эпохи, но их значение для контроля мирового богатства будет превзойдено математическими алгоритмами, не имеющими физического воплощения. В новом тысячелетии киберденьги, контролируемые частными рынками, вытеснят фиатные деньги, выпускаемые правительствами. Жертвами инфляции станут только бедные.

Лишившись привычных возможностей для налогообложения и раздувания денежной массы, правительства, даже в традиционно цивилизованных странах, будут вести себя отвратительно. Когда подоходный налог станет невозможно взимать, вновь появятся старые и более произвольные методы его взимания. Высшая форма удержания налога — фактическое, если угодно, неприкрытое, взятие в заложники будет введено правительствами, отчаянно пытающимися предотвратить утечку богатства за пределы их досягаемости. Несчастные люди могут оказаться отрезанными от окружения и удерживаться за выкуп, в почти средневековой манере. Предприятия, предлагающие услуги, способствующие реализации самостоятельности отдельных лиц, будут подвержены злонамеренному проникновению, саботажу и подрыву деятельности. Произвольная конфискация имущества, уже ставшая обычным явлением в США, где она происходит пять тысяч раз в неделю, станет еще более распространенной. Правительства будут нарушать права человека, цензурировать свободный поток информации, саботировать полезные технологии и т.п. По тем же причинам, по которым покойный Советский Союз тщетно пытался подавить доступ к персональным компьютерам и ксероксам, западные правительства будут пытаться подавить киберэкономику тоталитарными методами.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛУДДИТОВ

Такие методы могут оказаться популярными среди некоторых слоев населения. Хорошая новость об индивидуальном освобождении и автономии покажется плохой тем, кто не относится к познающей элите. Наибольшее недовольство, скорее всего, будет исходить от людей среднего достатка в богатых странах. В частности, они могут почувствовать, что информационные технологии представляют угрозу для их образа жизни. Бенефициары организованного принуждения, включая миллионы людей, получающих доходы, перераспределяемые правительствами, могут возмущаться новой свободой, реализуемой суверенными личностями. Их расстройство проиллюстрирует трюизм, что "то, где ты находишься, определяется тем, где ты сидишь". Однако было бы некорректно приписывать все негативные чувства, которые возникнут в ходе грядущего кризиса переходного периода, голому желанию жить за чужой счет. Будут задействованы и другие. Сам характер человеческого общества предполагает, что в грядущей реакции луддитов обязательно будет присутствовать ошибочное моральное измерение. Подумайте об этом как о голом желании, снабженном моральным фиговым листом. Мы исследуем моральные и нравственные аспекты кризиса переходного периода. Самозабвенная хватка осознаного типа мотивирует куда меньше, чем самодовольная ярость. Хотя приверженность гражданским мифам двадцатого века быстро ослабевает, они все еще не лишены своих истинных верующих. Всем, кто достиг совершеннолетия в двадцатом веке, были привиты обязанности и обязательства гражданина двадцатого века. Остаточные моральные императивы индустриального общества будут стимулировать, по крайней мере, некоторые из неолуддитских нападок на информационные технологии.

В этом смысле грядущее насилие будет, по крайней мере, частично выражением того, что мы называем "моральным анахронизмом", применением моральных строгостей, взятых из одного этапа экономической жизни, к обстоятельствам другого. Каждая стадия становления общества требует своих моральных правил, чтобы помочь людям преодолеть ловушки стимулов, свойственные выбору, с которым они сталкиваются в данном конкретном жизненном укладе. Как земледельческое общество не могло жить по моральным правилам мигрирующей эскимосской группы, так и информационное общество не может удовлетворить моральные императивы, возникшие для того, чтобы способствовать успеху воинственного индустриального государства двадцатого века. Мы объясняем почему.

В ближайшие несколько лет моральный анахронизм будет проявляться в основных странах Запада в той же мере, в какой он проявлялся на периферии в течение последних пяти столетий. Западные колонисты и военные экспедиции стимулировали такие кризисы, когда сталкивались с охотничье-собирательскими группами коренного населения, а также с народами, чьи общества все еще были организованы для ведения сельского хозяйства. Внедрение новых технологий в анахроничные условия привело к путанице и моральным кризисам. Успех христианских миссионеров в обращении миллионов коренных народов можно в значительной степени возложить на местные кризисы, вызванные внезапным внедрением новых механизмов власти извне. Такие встречи повторялись снова и снова, начиная с шестнадцатого века и заканчивая первыми десятилетиями двадцатого века. Мы ожидаем подобных столкновений в начале нового тысячелетия, когда информационные общества вытеснят те, которые организованы по индустриальному принципу.

Ностальгия по принуждению

Возвышение суверенного индивида не будет полностью приветствоваться как многообещающий новый этап истории, даже среди тех, кто получает от него наибольшую выгоду. Каждый будет испытывать определенные опасения. И многие будут презирать инновации, которые подрывают территориальное национальное государство. Человеческая природа такова, что радикальные перемены любого рода почти всегда воспринимаются как резкий поворот к худшему. Пятьсот лет назад придворные, собравшиеся вокруг герцога Бургундского, сказали бы, что разворачивающиеся инновации, подрывающие феодализм, являются злом. Они считали, что мир стремительно катится вниз по спирали в то самое время, когда более поздние историки видели вспышку человеческого потенциала в эпоху Возрождения. Аналогичным образом, то, что однажды может показаться новым Возрождением с точки зрения следующего тысячелетия, будет выглядеть пугающим для усталых глаз двадцатого века.

Велика вероятность того, что некоторые из тех, кого обижают новые пути, а также многие из тех, кого они ущемляют, отреагируют с неприязнью. Их ностальгия по принуждению, скорее всего, обернется насилием. Столкновения с этими новыми "луддитами" сделают переход к радикально новым формам социальной организации в какой-то степени плохой новостью для каждого.

Приготовьтесь уворачиваться

Поскольку скорость перемен опережает моральную и экономическую способность многих нынешних поколений к адаптации, можно ожидать яростное и возмущенное сопротивление информационной революции, несмотря на ее великое обещание улучшить будущее.

Вы должны понимать это и готовиться к таким неприятностям. Впереди — кризис переходного периода. Новые информационные и коммуникационные технологии подрывают современное государство сильнее, чем любая политическая угроза его господству со времен путешествия Колумба. Это важно, потому что власть имущие редко мирно реагировали на события, подрывающие их авторитет. Вряд ли они поступят иначе и в этот раз.

Столкновение между новым и старым будет характерно для первых лет грядущего тысячелетия. Мы ожидаем, что это будет время серьезной опасности и больших наград, время значительно уменьшившейся цивилизованности в одних сферах и беспрецедентного размаха первой во вторых.

В этом разделении будут противостоять все более автономные личности и обанкротившиеся, отчаявшиеся правительства. Мы ожидаем увидеть радикальную перестройку природы суверенитета и фактическую смерть политики еще до завершения переходного периода. Вместо доминирования и контроля  ресурсов государством, нам суждено увидеть приватизацию почти всех услуг, которые сейчас предоставляют правительства. По неизбежным причинам, которые мы подробно рассматриваем в этой книге, информационные технологии уничтожат способность государства брать за свои услуги больше, чем платящие за эти услуги люди их оценят.

Суверенитет посредством рынков

В той мере, которую мало кто мог себе представить еще десять лет назад, отдельные люди будут добиваться все большей автономии перед территориальными национальными государствами с помощью рыночных механизмов.

Всем национальным государствам грозит банкротство и стремительное увядание их авторитета. Как бы ни были они могущественны, сила, которую они сохраняют, — это сила уничтожать, а не повелевать. Их межконтинентальные ракеты и авианосцы уже стали артефактами, такими же внушительными и бесполезными, как последняя боевая лошадь феодализма.

Информационные технологии позволяют резко расширить рынки за счет изменения способов создания и защиты активов. Это — истинная революция; она обещает стать более революционной для индустриального общества, чем появление пороха оказалось для феодального сельского хозяйства . Трансформация 2000 года подразумевает коммерциализацию суверенитета и смерть политики, не меньше, чем оружие подразумевало смерть феодализма, основанного на клятве. Гражданство пойдет по пути рыцарства.

Мы считаем, что наступает эпоха индивидуального экономического суверенитета. Подобно тому, как сталелитейные заводы, телефонные компании, шахты и железные дороги, которые когда-то были "национализированы", были быстро приватизированы по всему миру, скоро вы увидите окончательную форму приватизации — всеобъемлющее разгосударствление личности. Суверенная личность нового тысячелетия больше не будет активом государства, и, де-факто, статьей баланса казначейства. После смещения в 2000 году денационализированные граждане будут уже не гражданами, а покупателями.

Коммерциализация суверенитета сделает условия гражданства в национальном государстве такими же устаревшими, какими казались рыцарские клятвы после краха феодализма. Вместо того чтобы относиться к могущественному государству как граждане, которых можно облагать налогами, суверенные личности XXI века станут клиентами правительств. Эти правительства будут организованы по иным принципам, чем те, к которым мир привык в течение последних нескольких столетий.

Потребуется новый моральный словарь для описания взаимоотношений суверенных личностей и их отношений с тем, что останется от правительства. Мы подозреваем, что по мере того, как условия этих новых отношений будут выходить на первый план, они будут оскорблять многих, достигших совершеннолетия в качестве "граждан" национальных государств двадцатого века. Конец наций и "разгосударствление личности" приведет к тому, что некоторые горячо поддерживаемые понятия, такие как "равная защита по закону", которые предполагают властные отношения, вскоре выйдут из употребления.

Как попытки сохранить власть рыцарей в доспехах были обречены на провал перед лицом порохового оружия, так и современные понятия национализма и гражданства обречены на короткое замыкание микротехнологиями. Действительно, в конечном итоге они станут комичными, подобно тому, как священные принципы феодализма пятнадцатого века стали предметом насмешек в шестнадцатом. Заветные гражданские понятия двадцатого века будут казаться новым поколениям комичными анахронизмами после преобразований 2000 года.

Дон Кихотом XXI века будет не рыцарь-изгнанник, пытающийся возродить славу феодализма, а бюрократ в коричневом костюме, сборщик налогов, жаждущий вытрясти граждан.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЗАКОНОВ МАРКА

Мы редко смотрим на правительства как на конкурентные субъекты, разве что в самом широком смысле, поэтому современное понятие относительно диапазона и возможностей суверенитета атрофировалось. В прошлом, когда уравнение власти затрудняло утверждение группами стабильной монополии на принуждение, власть часто оказывалась фрагментирована, юрисдикции пересекались, и субъекты многих различных видов принимали один или несколько атрибутов суверенитета. Нередко номинальный владыка фактически обладал незначительной властью на местах. Правительства, более слабые, чем национальные государства, теперь сталкиваются с постоянной конкуренцией в своей способности навязывать монополию принуждения на локальной территории. Эта конкуренция породила адаптации в контроле насилия и привлечении верности, которые вскоре снова станут новыми.

Когда власть лордов и королей была слабой, а притязания одной или нескольких групп пересекались на этой грани, часто случалось так, что ни одна из них не могла решительно доминировать над другой. В Средние века существовало множество пограничных или регионов-марок, где суверенитеты смешивались друг с другом. Эти насильственные границы сохранялись на протяжении десятилетий или даже столетий в приграничных районах Европы. Существовали марки между областями кельтского и английского контроля в Ирландии; между Уэльсом и Англией, Шотландией и Англией, Италией и Францией, Францией и Испанией, Германией и славянскими границами Центральной Европы, а также между христианскими королевствами Испании и исламским королевством Гранада. В таких регионах развивались отдельные институциональные и правовые формы, которые мы, вероятно, снова увидим в следующем тысячелетии. Из-за конкурентной позиции двух властей жители марок редко платили налоги. Более того, у них обычно был выбор при принятии решения о том, чьим законам они должны подчиняться — выбор, который осуществлялся с помощью таких юридических понятий, как "клятва" и "взыскание", которые сегодня практически исчезли. Мы ожидаем, что такие концепции станут заметной правовой чертой информационных обществ.

Преодолевая национальность

До появления национального государства было трудно точно перечислить количество существовавших в мире суверенитетов, поскольку они сложным образом накладывались друг на друга, а власть осуществлялась многими разнообразными формами организации. Так будет снова. Разделительные линии между территориями, как правило, становились четко очерченными и закрепленными в качестве границ в системе национального государства. В информационную эпоху они снова станут туманными. В новом тысячелетии суверенитет снова будет фрагментирован. Появятся новые организации, которые будут обладать некоторыми, но не всеми характеристиками, которые мы привыкли ассоциировать с правительствами.

Некоторые из этих новых образований, как рыцари-тамплиеры и другие религиозные военные ордена Средневековья, смогут контролировать значительные богатства и военную мощь, не контролируя какую-либо фиксированную территорию. Они будут организованы на принципах, которые не имеют никакого отношения к национальности. Члены и лидеры религиозных корпораций, осуществлявших суверенную власть в некоторых частях Европы в Средние века, ни в коем случае не черпали свою власть из национальной идентичности. Они были представителями всех национальностей и настаивали на своей верности Богу, а не каким-либо связям, которые должны быть общими для представителей той или иной национальности.

Купеческие республики киберпространства

Вы также увидите возрождение объединений купцов и богачей, обладающих полусуверенными полномочиями, таких как Ганза (конфедерация купцов) в Средние века. Ганза, действовавшая на французских и фламандских ярмарках, разрослась до купечества шестидесяти городов. "Ганзейский союз", как он широко известен в английском языке (дословный перевод - "Союз союзов"), был организацией германских купеческих гильдий, которые обеспечивали защиту своих членов и заключали торговые договоры. Она стала осуществлять полусуверенные полномочия в ряде городов Северной Европы и Балтики. В новом тысячелетии такие организации появятся на месте умирающего национального государства, обеспечивая защиту и помогая исполнять контракты в небезопасном мире.

Одним словом, будущее, скорее всего, запутает ожидания тех, кто впитал гражданские мифы индустриального общества двадцатого века. Среди них — иллюзии социал-демократии, которые когда-то волновали и мотивировали самые одаренные умы. Они предполагают, что общество развивается так, как этого хотят правительства; предпочтительно в ответ на социальные опросы и скрупулезно подсчитанные голоса. Это никогда не казалось более правдивым, чем пятьдесят лет назад. Теперь это анахронизм, такой же артефакт индустриализма, как ржавеющая дымовая труба. Гражданские мифы отражают не только менталитет, который рассматривает проблемы общества как поддающиеся инженерному решению; они также отражают ложную уверенность в том, что ресурсы и люди в будущем останутся столь же уязвимыми к политическому принуждению, как и в двадцатом веке. Мы в этом крайне сомневаемся. Рыночные силы, а не политическое большинство, заставят общество перестроиться таким образом, который общественное мнение не сможет ни понять, ни приветствовать. Наивное мнение о том, что история — это то, чем люди хотят ее видеть, окажется крайне ошибочным.

Поэтому очень важно, чтобы вы взглянули на мир по-новому. Это значит посмотреть со стороны и переосмыслить многое из того, что вы, вероятно, считали само собой разумеющимся. Это позволит вам прийти к новому пониманию. Если вам не удастся выйти за рамки традиционного мышления в то время, когда традиционное мышление теряет соприкосновение с реальностью, то вы, скорее всего, станете жертвой ожидающей вас эпидемии дезориентации. Дезориентация порождает ошибки, которые могут поставить под угрозу ваш бизнес, ваши инвестиции и ваш образ жизни.

"Вселенная вознаграждает нас за понимание и наказывает за непонимание. Когда мы понимаем Вселенную, наши планы воплощаются, и мы чувствуем себя хорошо. И наоборот, если мы попытаемся летать, прыгая с обрыва и взмахивая руками, Вселенная нас погубит".

— ДЖЕК КОЭН И ИАН СТЮАРТ

Смотреть по-новому

Чтобы подготовиться к грядущему миру, вы должны понять, почему он будет отличаться от того, что говорят вам большинство экспертов. Для этого необходимо внимательно изучить скрытые причины перемен. Мы попытались сделать это с помощью неортодоксального анализа, который мы называем изучением мегаполитики. В двух предыдущих изданиях — Кровь на улицах (Blood in the Streets) и Великая расплата (The Great Reckoning) — мы утверждали, что самые важные причины перемен можно найти не в политических манифестах или высказываниях мертвых экономистов, а в скрытых факторах, которые изменяют границы, в пределах которых осуществляется власть. Часто тонкие изменения в климате, топографии, микробах и технологиях меняют логику насилия. Они меняют то, как люди организуют свою жизнедеятельность и защищают себя.

Заметьте, что наш подход к пониманию того, как меняется мир, сильно отличается от подхода большинства прогнозистов. Мы не являемся экспертами ни в чем, в том смысле, что не претендуем на то, что знаем о некоторых "предметах" гораздо больше, чем те, кто потратил всю свою карьеру на культивирование узкоспециализированных знаний. Напротив, мы смотрим извне внутрь. Мы хорошо разбираемся в темах, по которым делаем прогнозы. Более всего это касается видения того, где же проходят границы необходимости. Когда они сдвигаются, общество обязательно меняется, как бы люди ни хотели обратного.

На наш взгляд, секрет к пониманию развития общества заключается в понимании факторов, определяющих затраты и выгоды от применения насилия. Каждое человеческое общество — от охотничьей группы до империи — было основано на взаимодействии мегаполитических факторов, которые устанавливают преобладающую версию "законов природы". Жизнь всегда и везде сложна. Агнец и лев сохраняют хрупкое равновесие, взаимодействуя на стыке. Если бы львы вдруг стали более быстрыми, они бы догнали добычу, которой сейчас удается сбежать. Если бы у ягнят вдруг выросли крылья, львы умерли бы с голоду. Способность использовать насилие и защищаться от него является решающей переменной, которая изменяет жизнь на стыке.

Мы ставим насилие в центр нашей теории мегаполитики по уважительной причине. Контроль над насилием — это самая важная дилемма, с которой сталкивается каждое общество. Как мы писали в книге Великая расплата:

Причина, по которой люди прибегают к насилию заключается в том, что оно выгодно. В некотором смысле, самое простое, что может сделать человек, если ему нужны деньги, — это взять их. Это не менее верно как в отношении армии людей, захватывающих нефтяное месторождение, так и в отношении бандита-одиночки, отбирающего кошелек. Власть, как писал Уильям Плейфэр, "всегда искала самый легкий путь к богатству через нападение на тех, кто им обладал".

Вызов процветанию заключается именно в том, что хищническое насилие при некоторых обстоятельствах позволяет неплохо заработать. Война многое меняет. Она меняет правила. Она изменяет распределение активов и доходов. Она даже определяет, кто будет жить, а кто умрет. Именно тот факт, что насилие выгодно, делает его трудно контролируемым.

Размышления в этом направлении помогли нам предвидеть ряд событий, которые, по мнению более информированных экспертов, никогда не могли бы произойти. Например, Кровь на улицах, опубликованная в начале 1987 года, была нашей попыткой исследовать первые этапы великой мегаполитической революции, происходящей в настоящее время. Тогда мы утверждали, что технологические изменения дестабилизируют баланс сил в мире. Вот некоторые из наших основных пунктов:

●Мы говорили, что господство Америки идет на спад, что приведет к экономическому дисбалансу и бедствиям, включая еще один обвал фондового рынка в стиле 1929 года. Эксперты практически единодушно отрицали, что нечто подобное может произойти. Однако уже через шесть месяцев, в октябре 1987 года, рынки были потрясены самым сильным обвалом столетия.

●Мы говорили читателям, что следует ожидать краха коммунизма. И снова, эксперты смеялись. И все же 1989 год принес события, которые "никто не мог предугадать". Берлинская стена пала, революции сместили коммунистические режимы от Балтики до Бухареста.

●Мы объясняли, почему многонациональная империя, которую большевистская номенклатура унаследовала от царей, "неизбежно расколется". В конце декабря 1991 года над Кремлем в последний раз опустили серпасто-молоткастое знамя — Советский Союз прекратил свое существование.

●В разгар наращивания вооружений Рейганом мы утверждали, что мир стоит на пороге всеобъемлющего разоружения. Это тоже считалось маловероятным, если не абсурдным. Однако последующие семь лет принесли самое масштабное разоружение с момента окончания Первой мировой войны.

●В то время, когда эксперты в Северной Америке и Европе указывали на Японию в поддержку мнения о том, что правительства могут успешно влиять на рынки, мы утверждали обратное. Мы прогнозировали, что японский бум финансовых активов закончится крахом. Вскоре после падения Берлинской стены японский фондовый рынок рухнул, потеряв почти половину своей капитализации. Мы по-прежнему считаем, что его конечный минимум может повторить или превысить 89% потери, которые Уолл-стрит понесла, достигнув дна после 1929 года.

●В тот момент, когда почти все — от семей среднего класса до крупнейших мировых инвесторов в недвижимость, — казалось, верили, что рынки недвижимости могут только расти, но не падать, мы предупреждали, что надвигается крах рынка недвижимости. В течение четырех лет инвесторы в недвижимость по всему миру потеряли более 1 триллиона долларов из-за падения ее стоимости.

●Задолго до того, как это стало очевидным для экспертов, мы объяснили в книге Кровь на улицах, что доходы "синих воротничков" снизились и будут продолжать снижаться в долгосрочной перспективе. Сегодня, почти десять лет спустя, мы пишем эту книгу, и наконец-то сонный мир начал понимать, что это правда. Средняя почасовая заработная плата в США упала ниже уровня, достигнутого при второй администрации Эйзенхауэра. В 1993 году среднегодовая почасовая заработная плата в постоянных долларах составляла $18 808. В 1957 году, когда Эйзенхауэр был приведен к присяге на второй срок, среднегодовая почасовая заработная плата в США составляла $18 903.

Хотя основные темы книги Кровь на улицах оказались удивительно точными с оглядкой на прошлое, всего несколько лет назад блюстители общепринятого мнения считали их бессмыслицей. Рецензент в журнале Newsweek в 1987 году отразил закрытый ментальный климат позднеиндустриального общества, когда он отверг наш анализ как "бездумную атаку на разум".

Можно было  предположить, что Newsweek и подобные издания с течением времени признали бы, что наша линия анализа выявила нечто полезное в том, как меняется мир. Ни на йоту, первое издание Великой расплаты было встречено с той же враждебной насмешкой, с какой приветствовали Кровь на улицах. Не менее авторитетная газета Wall Street Journal категорически отвергла наш анализ как болтовню "вашей глупой тетушки".

Невзирая на насмешки, темы Великой расплаты оказались менее смехотворными, чем прикидывались блюстители ортодоксальности.

●Мы расширили наш прогноз о гибели Советского Союза, исследуя, почему Россию и другие бывшие советские республики ждут растущие гражданские беспорядки, гиперинфляция и падение уровня жизни.

●Мы объяснили, почему 1990-е годы станут десятилетием сокращения штата, включая первое в истории сокращение штата как правительств, так и коммерческих организаций.

●Мы также прогнозировали, что произойдет серьезный пересмотр условий перераспределения доходов с резким сокращением уровня пособий. Намеки на финансовый кризис проявились повсеместно — от Канады до Швеции, а американские политики начали говорить о "прекращении социального обеспечения в привычном нам виде".

●Мы предугадали и объяснили, почему "новый мировой порядок" окажется "новым мировым беспорядком". Задолго до того, как зверства в Боснии заняли первые полосы газет, мы предупреждали, что Югославию поглотит гражданская война.

●До того, как Сомали погрузилась в анархию, мы объяснили, почему грядущий крах правительств в Африке приведет к тому, что некоторые страны будут фактически переданы под внешнее управление.

●Мы спрогнозировали и объяснили, почему воинствующий ислам вытеснит марксизм в качестве основной идеологии противостояния с Западом. За несколько лет до взрыва в Оклахоме и попытки взорвать Всемирный торговый центр мы объяснили, почему Соединенные Штаты столкнутся со всплеском терроризма.

До появления заголовков газет, рассказывающих о беспорядках, охвативших Лос-Анджелес, Торонто и другие города, мы объяснили, почему возникновение криминальных субкультур среди городских меньшинств создает основу для широкомасштабного криминального насилия.

Великая расплата также сформулировала ряд спорных тезисов, которые пока не подтвердились, или не достигли того уровня развития, который мы прогнозировали:

Мы говорили, что японский фондовый рынок последует по пути Уолл-стрит после 1929 года, и что это приведет к кредитному коллапсу и депрессии. Хотя уровень безработицы в Испании, Финляндии и некоторых других странах превысил показатели 1930-х годов, а в ряде стран, включая Японию, наблюдались локальные депрессии, системного кредитного коллапса, подобного тому, который взорвал экономику всего мира в 1930-е годы, еще не наступило.

Мы утверждали, что разрушение системы командования и контроля в бывшем Советском Союзе приведет к распространению ядерного оружия в руках мини-государств, террористов и преступных группировок. К счастью для всего мира, этого не произошло, по крайней мере, не в такой степени, как мы опасались. По сообщениям прессы, Иран приобрел несколько единиц тактического ядерного оружия на черном рынке, а власти Германии пресекли несколько попыток продажи ядерных материалов. Но не было объявлено о развертывании или применении ядерного оружия из арсеналов бывшего Советского Союза.

Мы объяснили, почему "война с наркотиками" — это рецепт подрыва полицейской и судебной систем стран, где широко распространено употребление наркотиков, в частности в США. Ежегодно накапливая десятки миллиардов долларов скрытой монопольной прибыли, у наркоторговцев есть средства, а также стимул коррумпировать даже внешне стабильные страны. Хотя в мировых СМИ время от времени появлялись материалы, намекающие на проникновение наркоденег в политическую систему США на высоком уровне, полная история еще не была рассказана.

Искать там, где другие не ищут

Несмотря на те моменты, когда наши прогнозы были ошибочными или кажутся ошибочными в свете известных на сегодняшний день событий, основа выдерживает тщательную проверку. Многое из того, что, вероятно, будет фигурировать в будущих экономических историях 1990-х годов, было предсказано или предвидено и объяснено в Великой расплате. Многие из наших прогнозов были не простыми экстраполяциями или продолжением тенденций, а прогнозами серьезных отклонений от того, что считалось нормальным после Второй мировой войны. Мы предупреждали, что 1990-е годы будут кардинально отличаться от предыдущих пяти десятилетий. Читая новости с 1991 по 1995 год, мы видим, что темы Великой расплаты подтверждались практически ежедневно.

Мы рассматриваем эти события не как примеры отдельных трудностей и возникающих тут и там проблем, а как толчки и сотрясения, которые проходят по одной и той же линии разлома. Старый порядок рушится в результате мегаполитического землетрясения, которое произведет революцию в институтах и изменит мировоззрение мыслящих людей.

Несмотря на центральную роль насилия в определении того, как устроен мир, оно привлекает на удивление мало должного внимания. Большинство политических аналитиков и экономистов пишут так, как будто насилие — это мелкий раздражитель, как муха, жужжащая вокруг торта, а не повар, который его испек.

Очередной первопроходец мегаполитики

На самом деле, история настолько бедна на ясные мысли о роли насилия, что библиографию мегаполитического анализа можно было бы написать на одном листе бумаги.

В Великой расплате мы использовали и развивали аргументы почти полностью забытой классики мегаполитического анализа Уильяма Плейфэра Исследование постоянных причин упадка и падения могущественных и богатых наций, опубликованной в 1805 году. Одной из наших отправных точек является работа Фредерика К. Лейна. Лейн был средневековым историком, который написал несколько проникновенных эссе о роли насилия в истории в 1940-х и 1950-х годах. Возможно, наиболее полным из них было Экономические последствия организованного насилия, которое появилось в Журнале экономической истории в 1958 году. Мало кто, кроме профессиональных экономистов и историков, читал этот труд, и большинство из них, похоже, не осознали его значения. Как и Плейфэр, Лейн писал для аудитории, которой еще не существовало.

Прозрения информационной эпохи

Лейн опубликовал свою работу о насилии и экономическом смысле войны задолго до наступления информационной эпохи. Он, конечно, не писал в преддверии микропроцессирования или других технологических революций, происходящих в настоящее время. Однако его понимание насилия заложило основу для понимания того, как будет изменена конфигурация общества в эпоху информационной революции.

Открытое Лейном окно в будущее было окном, через которое он заглянул в прошлое. Он был средневековым историком, и особенно историком торгового города, Венеции, чье состояние то взлетало, то падало в условиях жестокого мира. Размышляя о том, как поднималась и падала Венеция, его внимание привлекли вопросы, которые могут помочь понять будущее. Он видел, что то, как организовано и контролируется насилие, играет большую роль в определении того, "как используются ограниченные ресурсы".

Мы считаем, что анализ конкурентного применения насилия, проведенный Лейном, может многое рассказать нам о том, как изменится жизнь в информационную эпоху. Но не стоит ожидать, что большинство заметит, а тем более последует столь немодному абстрактному аргументу. В то время как внимание всего мира приковано к нечестным дебатам и своенравным личностям, мегаполитические блуждания остаются почти незамеченными. Средний североамериканец, вероятно, уделял в сто раз больше внимания О. Джей Симпсону, чем новым микротехнологиям, которые способны уничтожить его рабочее место и подорвать политическую систему, от которой он зависит в плане получения компенсации по безработице.

ТЩЕТНОСТЬ ЖЕЛАНИЙ

Склонность упускать из виду то, что имеет принципиальное значение, присуща не только уставившимся в телевизор диванным экспертам. Традиционные мыслители всех форм и калибров наблюдают одну из претензий национального государства — что взгляды, которых придерживаются люди, определяют, как меняется мир. По-видимому, искушенные аналитики впадают в объяснения и прогнозы, которые интерпретируют основные исторические события так, будто они были определены желаемым образом. Яркий пример такого рода рассуждений появился на редакционной странице газеты New York Times как раз в то время, когда мы читали "Прощай, национальное государство, здравствуй... что?", Николаса Колчестера. Не только тема — смерть национального государства — является той самой темой, которую мы рассматриваем, но и ее автор представляет себя в качестве отличного маркера, иллюстрирующего, насколько наш образ мышления далек от нормы. Колчестер не простак. Он занимал должность редакционного директора информационного отдела the Economist. Если кто и должен формировать реалистичный взгляд на мир, так это он. Тем не менее, его статья не раз ясно указывает, что "приход международного правительства 'теперь' логически неостановим". Почему? Потому что национальное государство ослабевает и больше не может контролировать экономические силы.

На наш взгляд, это предположение граничит с абсурдом. Предполагать, что какая-то конкретная новая форма управления возникнет только потому, что другая потерпела неудачу, — заблуждение. Если рассуждать так, то в Гаити и Заире давно бы уже было лучшее правительство, просто потому что те правительства, что у них были, являлись явно неадекватными.

Точка зрения Колчестера, широко распространенная среди тех немногих, обративших внимание на подобное в Северной Америке и Европе, совершенно не принимает во внимание более крупные мегаполитические силы, которые определяют, какие типы политических систем действительно жизнеспособны. Именно этому посвящена данная книга. Если рассматривать технологии, которые формируют новое тысячелетие, то гораздо более вероятно, что мы увидим не единое мировое правительство, а микрогосударство, или искусственные условия, приближающиеся к анархии.

На каждый серьезный анализ роли насилия в определении правил, по которым действует каждый, приходятся десятки книг о тонкостях субсидирования пшеницы и еще сотни — о заумных аспектах монетарной политики. Во многом этот недостаток в осмыслении важнейших вопросов, которые на самом деле определяют ход истории, вероятно, отражает относительную стабильность конфигурации власти на протяжении последних нескольких столетий. Птица, заснувшая на спине бегемота, не переживает о том, что потеряет свой насест до тех пор, пока бегемот не начнет двигаться. Мечты, заблуждения и фантазии играют гораздо большую роль в обосновании предполагаемых социальных наук, чем мы обычно думаем.

Это особенно очевидно благодаря обилию литературы, посвященной экономической справедливости. Миллионы слов были произнесены и написаны об экономической справедливости и несправедливости на каждую страницу, посвященную тщательному анализу того, как насилие формирует общество, а значит, устанавливает границы, в которых должна функционировать экономика. Однако формулировки экономической справедливости в современном контексте предполагают, что в обществе доминирует инструмент принуждения, настолько мощный, что он может отбирать и перераспределять жизненные блага. Такая власть существовала лишь в течение нескольких поколений современного периода. Теперь же она угасает.

Большой брат на социальном обеспечении

Промышленные технологии дали правительствам в двадцатом веке больше инструментов контроля, чем когда-либо прежде. Иногда вовсе казалось неизбежностью то, что правительства станут настолько эффективными в монополизации насилия, что не оставят места для индивидуальной автономии. В середине века никто не ждал триумфа суверенной личности.

Некоторые из самых проницательных наблюдателей середины двадцатого века на основании имеющихся на тот момент данных убедились, что тенденция национального государства к централизации власти приведет к тоталитарному господству над всеми аспектами жизни. В романе Джорджа Оруэлла 1984 (1949 года) Большой Брат наблюдал за тем, как человек тщетно пытается сохранить оставшиеся крохи автономии и самоуважения. Это оказалось проигрышным делом. Фридрих фон Хайек в своей работе Дорога к рабству (1944 года) придерживался более научного взгляда, утверждая, что свобода теряется в угоду новой форме экономического контроля, который оставляет государство хозяином всего. Эти произведения были написаны до появления микропроцессорной обработки, которая породила целый ряд технологий, повышающих способность малых групп и даже отдельных людей функционировать независимо от центральной власти.

Какими бы проницательными ни были такие наблюдатели, как Хайек и Оруэлл, они были излишне пессимистичны. История преподносит свои сюрпризы. Тоталитарный коммунизм едва пережил 1984 год. Если правительствам удастся подавить освободительные аспекты микротехнологий, в следующем тысячелетии может возникнуть новая форма крепостного права. Но гораздо более вероятен сценария, при котором мы увидим беспрецедентные возможности и автономию для индивида. То, о чем беспокоились наши родители, может вовсе не оказаться проблемой. То, что они считали само собой разумеющимся, как неизменные и постоянные черты социальной жизни, теперь, похоже, обречено на исчезновение. Там, где необходимость устанавливает границы человеческого выбора, мы приспосабливаемся и реорганизуем свою жизнь соответственным образом.

Опасности прогнозирования

Несомненно, мы подвергаем риску наше небольшое достоинство, пытаясь предвидеть и объяснить глубокие изменения в организации жизни и связывающей ее воедино культуре. Большинство прогнозов обречены на то, чтобы стать забавнейшим чтивом всех времен. И чем более кардинальные изменения они пророчат, тем более постыдно ошибаются. Конец света не наступит. Озон не исчезнет. Грядущий ледниковый период растворяется в реалиях глобального потепления. Несмотря на все тревожные сигналы об обратном, нефть в резервуарах все еще есть. Мистер Антробус, обычный человек из книги Кожа наших зубов, избегает замерзания, выживает в войнах и угрожающих экономических катастрофах и стареет, не обращая внимания на научные тревоги экспертов.

Большинство попыток "раскрыть" будущее вскоре оказываются комичными. Даже там, где собственный интерес является сильным стимулом для ясного мышления, перспективное видение часто бывает близоруким. В 1903 году компания Mercedes заявила, что "в мире никогда не будет 1 миллиона автомобилей. По той причине, что вероятность обучения миллиона ремесленников по всему миру профессии шофера слишком низка".

Осознание этого должно заткнуть нам рот. А вот и нет. Мы не боимся выстоять в очереди за полагающейся нам порцией насмешек. Если мы сильно заблуждаемся, будущие поколения могут смеяться сколько угодно, если кто-то вообще вспомнит наши слова. Смелость мысли — это риск оказаться неправым. Вряд ли мы настолько закомплексованы и бесполезны, чтобы бояться ошибиться. Отнюдь. Мы скорее рискнем высказать мысли, которые могут оказаться полезными для вас, чем подавим их из-за опасений, что они окажутся чрезмерно раздутыми или неловкими в ретроспективе.

Как проницательно заметил Артур Кларк, две главные причины, по которым попытки предвидеть будущее обычно проваливаются, — это "провал мужества и провал воображения". Из этих двух причин, писал он, "провал мужества кажется более распространенным; он имеет место, когда даже учитывая все соответствующие факты будущий пророк не может увидеть, что они указывают на неизбежный вывод, что некоторые из этих провалов настолько смехотворны, что почти невероятны". Там, где наше исследование информационной революции потерпит неудачу, а это неизбежно произойдет, причина будет скорее в недостатке воображения, чем в недостатке мужества.

Прогнозирование будущего всегда было смелым предприятием, вызывающим должный скептицизм. Возможно, время докажет, что наши умозаключения находятся за гранью. В отличие от Нострадамуса, мы не претендуем на роль пророческих личностей. Мы не предсказываем будущее, помешивая палочкой воду в чаше или составляя гороскопы. Мы также не пишем загадочными стихами. Наша цель — предоставить вам трезвый, беспристрастный анализ вопросов, которые могут оказаться очень важными для вас.

Мы считаем себя обязанными излагать свои взгляды, даже если они кажутся еретическими, именно потому, что иначе они могут быть не услышаны. В закрытой ментальной атмосфере позднеиндустриального общества идеи не так свободно распространяются через установленные средства массовой информации.

Эта книга написана в конструктивном духе. Это уже третья книга, которую мы совместно написали, анализируя различные этапы происходящих сейчас значительных перемен. Как Кровь на улицах и Великая расплата эта книга — упражнение на размышление. Она исследует смерть индустриального общества и его реконфигурацию в новых формах. Мы ожидаем увидеть удивительные парадоксы в ближайшие годы. С одной стороны, с появлением суверенной личности, вы станете свидетелями реализации новой формы свободы. Вы можете ожидать почти полного освобождения производительности. В то же время мы ожидаем увидеть смерть современного национального государства. Многие из гарантий равенства, которые жители запада стали считать само собой разумеющимися в двадцатом веке, обречены умереть вместе с ним. Мы ожидаем, что представительская демократия, как она известна сегодня, исчезнет, и на смену ей придет новая демократия выбора на кибер-рынках. Если наши выводы верны, то политика следующего столетия будет гораздо более разнообразной и менее важной, чем та, к которой мы привыкли.

Мы уверены, что нашим аргументам будет легко следовать, несмотря на то, что они ведут через некоторую территорию, которая является интеллектуальным эквивалентом захолустья и опасных районов. Если передаваемый нами смысл местами не совсем понятен, то это не потому, что мы лукавим или используем проверенную временем двусмысленность тех, кто пытается предсказать будущее, делая загадочные заявления. Мы не двуличны. Если наши аргументы непонятны, это потому, что мы не справились с задачей донести их таким образом, чтобы сделать убедительные идеи доступными. В отличие от многих прогнозистов, мы хотим, чтобы вы поняли и восприняли нашу линию мышления. Она основана не на грезах ясновидящих или положении планет, а на старомодной, уродливой логике. По вполне логичным причинам мы считаем, что микропроцессирование неизбежно подорвет и уничтожит национальное государство, создав при этом новые формы социальной организации. Вам необходимо и возможно предвидеть хотя бы некоторые детали нового образа жизни, который может наступить раньше, чем вы думаете.

Ирония предсказанного будущего

На протяжении веков конец этого тысячелетия рассматривался как поворотный момент в истории. Более 850 лет назад святой Малахия определил 2000 год как дату Страшного суда. Американский ясновидящий Эдгар Кейс в 1934 году заявил, что в 2000 году Земля сместится со своей оси, в результате чего Калифорния расколется на две части, а Нью-Йорк и Япония будут затоплены. Видный японский ученый Хидео Итокава объявил в 1980 году, что выравнивание планет в "Большой крест" 18 августа 1999 года "вызовет широкомасштабное экологическое опустошение, которое приведет к концу человеческой жизни на Земле".

Такие видения апокалипсиса представляют собой лакомую мишень для насмешек. Ведь 2000 год, хотя и является внушительным круглым числом, всего лишь производный артефакт христианского календаря, принятого на Западе. Другие календари и системы датировки исчисляют века и тысячелетия с разных точек отсчета. По исламскому календарю, например, 2000 год нашей эры будет соответствовать 1378 году. Настолько посредственному, насколько только может быть год. Согласно китайскому календарю, который повторяется каждые шестьдесят лет, 2000 год нашей эры — это очередной год дракона. Это часть непрерывного цикла, который простирается на тысячелетия в прошлое.

Несмотря на это, профессор Итокава считает, что предчувствия нового тысячелетия тесно связаны с христианской верой и преобладающим западным представлением о времени. Это пророчества, а не астрофизика. Большинство из них — сны, грезы и видения, или числовые толкования видений, как, например, глосса Ньютона на пророчества Даниила. Эти интуитивные скачки начинаются с перспективы, которая принимает рождение Христа как центральный факт истории. Они усугубляются психологической силой больших круглых чисел, которые, по признанию каждого трейдера, обладают притягательной силой. Двухтысячный год нашей эпохи не может не привлечь внимания воображения интуитивных людей.

Критик может легко заставить эти предчувствия казаться глупыми, даже не обращаясь к двусмысленным и спорным теологическим понятиям Апокалипсиса и Страшного суда, которые придают этим ви́дениям такую силу. Даже в христианских рамках 2000 год может казаться вероятной поворотной точкой для следующего этапа истории, только если не обращать внимания на ошибки арифметики. Если следовать строгой логике, то следующее тысячелетие начнется только в 2001 году. 2000 год будет лишь двухтысячным годом со дня рождения Христа. Или это было бы так, если бы Христос родился в первый год христианской эры. Это не так. В 533 году, когда рождение Христа заменило дату основания Рима в качестве основы для исчисления лет по западному календарю, монахи, которые ввели новую конвенцию, неправильно вычислили дату рождение Христа. В настоящее время принято считать, что он родился в 4 году до н.э. Исходя из этого, полная двухтысячная годовщина со дня его рождения будет завершена где-то в 1997 году. Поэтому дата начала Новой Эры, названная Карлом Юнгом, довольно необычна.

Можете смеяться, но мы не презираем и не отвергаем интуитивное понимание истории. Хотя наши аргументы основаны на логике, а не на грезах, мы потрясены пророческой силой человеческого сознания. Раз за разом оно искупает видения безумцев, экстрасенсов и святых. Так может произойти и с преобразованиями 2000 года. Дата, которая уже давно закрепилась в воображении Запада, похоже, станет переломной точкой, которая хотя бы отчасти подтвердит, что у истории есть судьба. Мы не можем объяснить, почему это так, но, тем не менее, мы в этом убеждены.

Наша интуиция подсказывает, что у истории есть судьба, и что свобода воли и предначертание — это две версии одного и того же явления. Человеческие взаимодействия, формирующие историю, ведут себя так, будто они были продиктованы некой судьбой. Как электронная плазма — плотный газ электронов — ведет себя как сложная система, так ведет себя и человек. Свобода индивидуального движения электронов оказывается совместимой с высокоорганизованным коллективным поведением. Как сказал Дэвид Ом об электронной плазме, человеческая история — это "высокоорганизованная система, которая ведет себя как единое целое".

Понимание того, как устроен мир, означает развитие реалистичной интуиции о том, как человеческое общество подчиняется математике природных процессов. Реальность, в отличие от ожиданий большинства, нелинейна. Чтобы понять динамику изменений, необходимо признать, что человеческое общество, как и другие сложные системы в природе, характеризуется циклами и прерываниями. Это означает, что определенные черты истории имеют тенденцию повторяться, а наиболее важные из происходящих изменений могут оказаться внезапными, а не постепенными

Среди циклов, пронизывающих человеческую жизнь, таинственный пятисотлетний цикл, похоже, отмечает основные поворотные моменты в истории западной цивилизации. По мере приближения 2000 года нас преследует странный факт, что последнее десятилетие каждого века, кратного пяти, знаменует собой глубокий переход в западной цивилизации — модель смерти и возрождения, которая отмечает новые фазы социальной организации во многом так же, как смерть и рождение очерчивают цикл человеческих поколений. Так было по крайней мере с 500 года до н.э., когда греческая демократия возникла благодаря конституционным реформам Клисфена в 508 году до н.э. Последующие пять веков были периодом роста и интенсификации древней экономики, кульминацией которого стало рождение Христа в 4 году до нашей эры. Это также было время наибольшего процветания античной экономики, когда процентные ставки достигли самого низкого уровня вплоть до современного периода.

В последующие пять веков процветание постепенно сходило на нет, что привело к падению Римской империи в конце пятого века нашей эры. Стоит повторить краткое изложение Уильяма Плейфэра: "Когда Рим был на пике своего величия [...] можно увидеть, что это было во время рождения Христа, то есть во время правления Августа, и тем же способом можно обнаружить, что оно постепенно уменьшалось до 490 года". Именно тогда были распущены последние легионы, и западный мир погрузился в Темные века.

В течение последующих пяти веков экономика увядала, торговля на дальние расстояния остановилась, города обезлюдели, деньги исчезли из обращения, а искусство и грамотность почти сошли на нет. Исчезновение эффективного права с распадом Римской империи на Западе привело к появлению более примитивных механизмов разрешения споров. Кровная месть начала приобретать значительные масштабы в конце пятого века. Первый зафиксированный в Европе случай судебных ордалий произошел именно в 500 году.

Опять же, тысячу лет назад, последнее десятилетие десятого века стало свидетелем очередного "грандиозного переворота в социальной и экономической системах". Возможно, наименее известное из этих преобразований — феодальная революция — началось в период полнейших экономических и политических потрясений. В книге Преобразования тысячного года Ги Буа, профессор средневековой истории Парижского университета, утверждает, что этот разрыв в конце десятого века означал полный крах остатков древних институтов и возникновение чего-то нового из анархии феодализма. По словам Рауля Глабера, "было сказано, что весь мир в едином порыве стряхнул с себя ошметки древности". Новая внезапно возникшая система вместила в себя медленное возрождение экономического роста. В течение пяти веков, известных сегодня как Средние века, произошло возрождение денег и международной торговли, а также были заново открыты арифметика, грамотность и понимание времени.

Затем, в последнее десятилетие пятнадцатого века, произошел очередной поворотный момент. Именно тогда Европа вышла из демографического дефицита, вызванного Черной смертью, и почти сразу же начала утверждать свое господство над остальным миром. "Пороховая революция", "Ренессанс" и "Реформация" — так называются различные аспекты этого перехода, положившего начало современной эпохе. Вторжение Карла VIII в Италию с новыми бронзовыми пушками было громом среди бела дня. Это было открытие мира, олицетворением которого стало путешествие Колумба в Америку в 1492 году. То открытие Нового Света положило начало самому стремительному экономическому росту в истории человечества. Оно привело к преобразованию физики и астрономии, что привело к созданию современной науки. И его идеи широко распространялись благодаря новой технологии печатного станка.

Сейчас мы стоим на пороге очередного преобразования тысячелетия. Мы ожидаем, что оно полностью изменит мир, причем тем самым образом, который и призвана объяснить эта книга. Вы имеете полное право сомневаться в этом, поскольку ни один цикл, повторяющийся только дважды в тысячелетие, не продемонстрировал достаточного количества итераций, чтобы быть статистически значимым. Действительно, даже гораздо более короткие циклы со скептицизмом рассматриваются экономистами, требующими более статистически удовлетворительных доказательств. Профессор Деннис Робертсон однажды написал, что нам лучше подождать несколько веков, прежде чем быть уверенными "в существовании четырехлетних, а также восьми- и десятилетних торговых циклов". Согласно этому стандарту, профессор Робертсон должен приостановить суждение примерно на тридцать тысяч лет, чтобы убедиться, что пятисотлетний цикл не является статистической случайностью. Мы менее догматичны или более готовы признать, что модели реальности более сложны, чем статические и линейно-равновесные модели большинства экономистов.

Мы убеждены, что наступление 2000 года знаменует собой нечто большее, чем очередное круглое число на бесконечном временном континууме. Мы считаем, что оно станет точкой перелома между старым миром и грядущим новым миром. Индустриальная эпоха быстро проходит. Технологию массового производства затмила новая технология миниатюризации. С новыми информационными технологиями появилась новая наука о нелинейной динамике, чьи поразительные выводы являются лишь нитями, которые еще предстоит сплести воедино во всеобъемлющее мировоззрение. Мы живем во времена компьютера, но наши мечты по-прежнему прядут на ткацком станке. Мы продолжаем жить метафорами и мыслями индустриализма. Наша политика по-прежнему проходит через индустриальную пропасть между правыми и левыми, начертанную такими мыслителями, как Адам Смит и Карл Маркс, которые умерли до рождения почти всех ныне живущих.* Индустриальное мировоззрение, включающее принципы работы индустриальной науки, все еще считается "здравым смыслом" среди образованных людей. Мы считаем, что "здравый смысл" индустриальной эпохи больше не будет применяться во многих областях, поскольку мир трансформируется.

Более чем через восемьдесят пять лет после того дня в 1911 году, когда Освальд Шпенглер был охвачен предчувствием грядущей мировой войны и "упадка запада", мы также наблюдаем "историческую смену фаз [...] в точке, предначертанной ему сотни лет назад". Как и Шпенглер, мы видим приближающуюся гибель западной цивилизации, а вместе с ней и крах мирового порядка, который преобладал последние пять веков, с тех пор как Колумб отплыл на запад, чтобы открыть связь с Новым Светом. Однако, в отличие от Шпенглера, мы видим рождение нового этапа западной цивилизации в наступающем тысячелетии.

* Адам Смит умер в 1790 году, Карл Маркс - в 1883 году.

ГЛАВА 2: МЕГАПОЛИТИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

"В истории, как и в природе, рождение и смерть уравновешены".

— ЙОХАН ХЕЙЗИНГА

УГАСАНИЕ СОВРЕМЕННОГО МИРА

На наш взгляд, вы наблюдаете не что иное, как закат современной эпохи. Это развитие, движимое безжалостной, но скрытой логикой. В большей мере, чем многим удается осознать, в гораздо большей мере, чем говорят нам CNN и газеты, следующее тысячелетие уже не будет "современным". Мы говорим это не для того, чтобы сказать, что вас ждет дикое или отсталое будущее, хоть и это не исключено, а чтобы подчеркнуть, что открывающийся сейчас этап истории будет качественно отличаться от этапа, в котором вы были рождены.

Грядет что-то новое. Подобно тому, как земледельческие общества отличались от охотничье-собирательских групп, а индустриальные общества радикально отличались от феодальных или йоменных сельскохозяйственных систем, грядущий Новый Свет будет радикально отличаться от всего, происходящего ранее.

В новом тысячелетии экономическая и политическая жизнь больше не будет организована в гигантских масштабах под господством национального государства, как это было в течение современных веков. Цивилизация, которая принесла вам мировую войну, конвейер, социальное обеспечение, подоходный налог, дезодорант и тостер, умирает.

Дезодорант и тостер вполне могут выжить. Остальное — нет. Подобно древнему и некогда могущественному человеку, национальное государство имеет будущее, исчисляемое годами и днями, а не веками и десятилетиями.

Правительства уже утратили бóльшую часть своих полномочий по регулированию и принуждению. Крах коммунизма ознаменовал собой завершение длительного цикла в пять столетий, в течение которого масштабность власти преобладала над эффективностью организации управления. Это было время, когда отдача от насилия была высока и только росла. Но времена изменились. Фазовый переход всемирно-исторического масштаба уже начался. Действительно, к тому времени, когда вы прочитаете эту книгу, будущий Гиббон, ведущий хронику упадка и падения некогда современной эпохи в следующем тысячелетии, возможно заявит, что она уже закончилась. Оглядываясь назад, он, как и мы, может сказать, что все закончилось с падением Берлинской стены в 1989 году. Или с гибелью Советского Союза в 1991 году. Любая из этих дат может стать определяющим событием в развитии цивилизации, концом того, что мы сейчас знаем как современную эпоху.

Наступает четвертая стадия развития человечества, и, возможно, наименее предсказуемой ее особенностью является новое имя, под которым она будет известна. Назовите это "постмодерном". Назовите это "кибернетическим обществом" или "информационной эпохой". Или придумайте свое собственное название. Никто не знает, на каком концептуальном клее будет держаться прозвище следующего этапа истории.

Мы даже не знаем, будет ли только что закончившийся пятисотлетний отрезок истории продолжать считаться "современным". Если будущие историки хоть что-то знают о словообразовании, этму не бывать. Более описательным могло бы послужить название "Эпоха государства" или "Эпоха насилия". Но такое название выходило бы за рамки временного спектра, который в настоящее время определяет эпохи истории. "Современный", согласно Оксфордскому словарю английского языка, означает относящийся к настоящему и недавнему времени, в отличие от отдаленного прошлого... В историческом употреблении обычно применяется (в противоположность древнему и средневековому) ко времени после Средних веков.

Западные люди осознанно стали считать себя "современными" только тогда, когда поняли, что средневековый период закончился. До 1500 года никто и никогда не думал о феодальных веках как о "среднем" периоде западной цивилизации. Если поразмыслить, причина очевидна: чтобы эпоху можно было обоснованно рассматривать как находящуюся в "середине" двух других исторических эпох, она должна быть уже завершена. Люди, жившие в феодальные века, не могли представить себя живущими на полпути между античностью и современной цивилизацией, пока до них не дошло не только то, что средневековый период закончился, но и то, что средневековая цивилизация резко отличается от цивилизации Темных веков или античности. Ни одна человеческая культура не исследована до конца. И ни один язык не имеет достаточно лингвистических средств для аутентичного описания смещений парадигмы крупнейших особенностей образа жизни, особенно происходящих вокруг нас.

Несмотря на множество драматических изменений, произошедших со времен Моисея, лишь немногие еретики потрудились задуматься о том, как на самом деле происходят переходы от одной фазы цивилизации к другой. Как они запускаются? Что их объединяет? Какие закономерности помогут вам определить когда они начинаются и узнать когда они заканчиваются? Когда наступит конец Великобритании или США? Это вопросы, на которые трудно найти общепринятые ответы.

Табу на предвидение

Видеть "за рамками" существующей системы — это все равно, что быть рабочим сцены, пытающимся навязать диалог персонажу пьесы. Это нарушает конвенцию, которая помогает поддерживать функционирование системы. Каждый социальный порядок включает в себя ключевое табу, согласно которому люди, живущие в нем, не должны думать о том, как он закончится и какие правила могут преобладать в новой системе, которая придет ему на смену. Неявно подразумевается, что любая существующая система является последней или единственной системой, которая когда-либо будет существовать. Не то чтобы это было так прямолинейно заявлено. Но если бы такое предположение было сформулировано, те немногие, кто когда-либо читал учебник истории, сочли бы его реалистичным. Тем не менее, именно эта конвенция правит миром. Каждая социальная система, как бы сильно или слабо она ни держалась за власть, претендует на то, что ее правила никогда не будут отменены. За ними последнее слово. Или, возможно, единственное слово. Простаки полагают, что их способ организации жизни является единственно возможным. Более экономически сложные системы, которые принимают во внимание чувство истории, обычно располагаются на ее вершине. Будь то китайские мандарины при дворе императора, марксистская номенклатура в сталинском Кремле или члены Палаты представителей в Вашингтоне, власть имущие либо вообще не представляют себе истории, либо ставят себя на вершину истории, в превосходное положение по сравнению со всеми предшественниками, и в авангард всего грядущего.

Это происходит по практически неизбежным причинам. Чем очевиднее приближение системы к концу, тем менее охотно люди будут придерживаться ее законов. Поэтому любая социальная организация будет стремиться не поощрять и даже преуменьшать анализы, предвещающие ее гибель. Одно лишь это способствует тому, что великие перемены в истории редко оказываются замеченными в момент их совершения. Если вы больше ничего не знаете о будущем, то можете быть уверены, что кардинальные изменения не будут ни приветствоваться, ни рекламироваться обычными мыслителями.

Вы не можете полагаться на обычные источники информации, чтобы получить объективное и своевременное предупреждение о том, как меняется мир и почему. Если вы хотите понять суть происходящего сейчас великого перехода, у вас нет другого выбора, кроме как разобраться в этом самостоятельно.

За гранью очевидного

Это означает, что нужно смотреть дальше очевидного. История показывает, что даже те переходы, которые неоспоримо реальны в ретроспективе, могут быть не признаны в течение десятилетий или даже столетий после того, как они произошли. Рассмотрим падение Рима. Это было, вероятно, самое важное историческое событие в первом тысячелетии христианской эры. Однако еще долго после гибели Рима фикция о том, что он выжил, выставлялась на всеобщее обозрение, как забальзамированный труп Ленина. Никто из тех, кто зависел от притворства официальных лиц в понимании "новостей", не узнал бы о падении Рима до тех пор, пока эта информация не перестала бы иметь значение.

Причина заключалась не только в неадекватности коммуникаций в древнем мире. Результат был бы примерно таким же, если бы CNN, чудом оказавшаяся в деле, запустила свою видеопленку в сентябре 476 года. Именно тогда последний римский император Запада, Ромул Августул, был захвачен в плен в Равенне и насильно отправлен на пенсию на виллу в Кампании. Даже если бы Вольф Блитцер был там с мини-камерами, записывающими новости в 476 году, вряд ли он или кто-либо другой осмелился бы охарактеризовать эти события как означающие конец Римской империи. Это, конечно, именно то, что, по словам более поздних историков, произошло. Редакторы CNN, вероятно, не одобрили бы заголовок статьи, гласящий "Рим пал сегодня вечером". Власть предержащие отрицали, что Рим пал. Продавцы "новостей" редко бывают приверженцами споров, которые могли бы угрожать их собственным доходам. Они могут быть предвзятыми. Они даже могут быть возмущенными. Но они редко озвучивают выводы, которые убедили бы подписчиков отказаться от подписки и бежать в леса. Именно поэтому мало кто сообщил бы о падении Рима, даже если бы это было технологически возможно. Появились бы эксперты, которые сказали бы, что говорить о падении Рима нелепо. Утверждать обратное было бы вредно для бизнеса и, возможно, для здоровья подготовивших репортаж. Власти в Риме конца пятого века были варварами, и они отрицали, что Рим пал.

Но это не было просто случаем, когда власти сказали: "Не сообщайте об этом, или мы вас убьем". Отчасти проблема заключалась в том, что Рим уже настолько выродился к последним десятилетиям пятого века, что его "падение" действительно ускользнуло от внимания большинства, его переживших. Фактически, прошло поколение, прежде чем граф Марцеллин впервые предположил, что "Западная Римская империя погибла вместе с этим Августулом". Прошло еще много десятилетий, возможно, столетий, прежде чем признание того, что Римской империи на Западе больше не существует, было принято повсеместно. Безусловно, Карл Великий считал себя законным римским императором в 800 году.

Смысл не в том, что Карл Великий и все, кто думал в обычных рамках о Римской империи после него, были глупцами. Отнюдь. Характеристика социальных событий часто бывает неоднозначной. Когда власть господствующих институтов вступает в сделку для подкрепления удобного вывода, даже основанного главным образом на притворстве, только человек с сильным характером и твердыми взглядами осмелится противоречить ему. Если попытаться поставить себя на место римлянина конца пятого века, то легко представить, как заманчиво было бы сделать вывод, что ничего не изменилось. Эта уверенность была оптимистичным выводом. Иначе и подумать было бы страшно. И зачем приходить к пугающему выводу, когда под рукой есть обнадеживающий?

В конце концов, можно было бы заявить, что дела будут идти как обычно. Как раньше. Римская армия, и особенно ее пограничные гарнизоны, была варваризирована на протяжении столетий. К третьему веку провозглашение армией нового императора стало обычной практикой. К четвертому веку даже офицеры были варваризированы и часто неграмотны. И до свержения Ромула Августула с трона было много насильственных свержений императоров. Его уход мог показаться его современникам ничем не отличающимся от многих других потрясений в хаотичное время. И он был отправлен на пенсию. Сам факт того, что он получал пенсию, даже учитывая, что его вскоре убили, был гарантией того, что система выжила. Для оптимиста, Одоакер, свергнувший Ромула Августула, скорее воссоединил, чем разрушил империю. Сын сторонника Аттилы Эдекона, Одоакер был умным человеком. Он не провозглашал себя императором. Вместо этого он созвал сенат и убедил его слишком впечатлительных членов предложить императорство и, таким образом, суверенитет над всей империей Зенону — восточному императору в далекой Византии. Одоакер оставался же всего лишь патрицием Зенона для управления Италией.

Как писал Уилл Дюрант в Истории цивилизации, эти изменения не выглядели как "падение Рима", а были лишь "незначительными сдвигами на поверхности национальной сцены".

Когда Рим пал, Одоакер сказал, что Рим выстоял. Он, как и почти все остальные, стремился сделать вид, что ничего не изменилось. Они знали, что "слава, которой был Рим", намного лучше варварства, пришедшего ему на смену. Так думали даже варвары. Как писал К. У. Превит-Ортон в книге Краткая кембриджская средневековая история, конец пятого века, когда "императоров сменили варварские германские короли", был временем "упорного сохранения веры".

"Настойчивое убеждение"

Такое "сохранение веры" подразумевало сохранение фасада старой системы, даже когда ее суть была "деформирована варварством". Старые формы правления остались прежними, когда последний император был заменен варварским "поручиком". Сенат по-прежнему заседал. "Должность префекта претория и другие высокие позиции продолжали занимать выдающиеся римляне". Консулы по-прежнему назначались на год. "Римская гражданская администрация сохранилась в неприкосновенности". Действительно, в некотором смысле она оставалась неизменной вплоть до зарождения феодализма в конце десятого века. В торжественных случаях по-прежнему использовались старые императорские знаки отличия. Христианство по-прежнему оставалось государственной религией. Варвары все еще притворялись, что обязаны хранить верность восточному императору в Константинополе и традициям римского права. А фактически, по словам Дюранта, "на западе великой империи больше не было".

И что?

Рассмотрение ситуации с современной точки зрения делает далекий пример падения Рима уместным по ряду причин. Большинство книг о будущем на самом деле являются книгами о настоящем. Мы попытались исправить этот недостаток, сделав данную книгу о будущем прежде всего книгой о прошлом. Мы думаем, что вы сможете лучше понять, что ждет нас в будущем, если мы проиллюстрируем важные мегаполитические тезисы о логике насилия реальными примерами из прошлого. История — удивительный учитель, и рассказы, которые она может поведать, интереснее, чем те, которые мы можем выдумать. Многие из них связаны с падением Рима. Они документируют важные уроки, которые могут иметь отношение к вашему будущему в информационную эпоху.

Прежде всего, падение Рима — один из самых ярких примеров того, что происходило в период крупных перемен, когда рушилось массивное государственное управление. Переходные процессы 1000 года также повлекли за собой крушение центральной власти, причем произошло это таким образом, что усложнилась и расширилась сфера экономической деятельности. Пороховая революция в конце пятнадцатого века повлекла за собой серьезные изменения в институтах, которые скорее увеличили, чем уменьшили масштаб управления. Сегодня, впервые за тысячу лет, мегаполитические условия на Западе подрывают и разрушают правительства и многие другие институты, действующие в крупных масштабах.

Конечно, крах управления на закате Римской империи имел совершенно иные причины, чем существующие в преддверии информационной эпохи. Частично причиной падения Рима стало то, что он расширился до масштабов, на которых было сложно поддерживать экономику насилия. Стоимость гарнизонной обороны дальних границ империи превышала экономические преимущества, которые могла обеспечить древняя сельскохозяйственная экономика. Бремя налогообложения и регулирования, необходимое для финансирования военных усилий, превысило возможности экономики. Коррупция стала повсеместной. Значительная часть усилий военных командиров, как документально подтвердил историк Рамсей Макмаллен, была посвящена погоне за "незаконными доходами их подчиненных". ~ Эти доходы они получали через вымогательство, что наблюдатель четвертого века Синезий назвал "войной мирного времени, почти худшей, чем война с варварами, и возникающей из-за недисциплинированности армии и жадности офицеров". Еще одним важным фактором, способствовавшим краху Рима, был демографический дефицит, вызванный Антониновой чумой. Сокращение населения во многих областях, очевидно, способствовало экономической и военной слабости. Сегодня ничего подобного не происходит. По крайней мере, пока. Возможно, это более долгосрочная перспектива. Бич новых "видов чумы" усугубит проблемы технологической эволюции в новом тысячелетии. Беспрецедентный рост численности населения в ХХ веке создает заманчивую цель для быстро мутирующих микропаразитов. Опасения по поводу вторжения вируса Эбола или чего-то подобного в мегаполисы могут быть вполне обоснованными. Но эта книга не место для рассмотрения со-эволюции человека и болезней. Какой бы интересной эта тема ни была, наш разговор сейчас не о том, почему пал Рим, и даже не о том, подвержен ли современный мир тем же влияниям, которые способствовали упадку Рима. Речь идет о другом — а именно о том, как воспринимаются или, скорее, неправильно воспринимаются великие преобразования в истории в момент их происхождения.

Люди всегда и везде в той или иной степени консервативны, со строчной "к". Это подразумевает нежелание мыслить с точки зрения разрушения почтенных социальных условностей, опрокидывания принятых институтов и неповиновения законам и ценностям, на которые они опираются. Немногие склонны сообразить, что незначительные, на первый взгляд, изменения климата, технологий или каких-либо других переменных могут каким-то образом привести к разрыву связей с миром их предков. Римляне неохотно признавали изменения, происходящие вокруг них. Как и мы.

И все же, признаем мы это или нет, мы живем во время смены исторического сезона, настолько глубокой трансформации организации людьми средств к существованию и защите, что она неизбежно преобразует все общество. Изменения будут настолько глубокими, что для их понимания потребуется практически ничего не воспринимать как должное. Почти на каждом шагу вам будут предлагать поверить в то, что грядущее информационное общество будет очень похоже на то индустриальное общество, в котором вы выросли. Мы в этом крайне сомневаемся. Микропроцессирование раскрошит швы кирпичной стены. Оно настолько далеко от логики насилия, что кардинально изменит способы организации людьми средств к существованию и защите. Тем не менее, общее настроение будет отражено в преуменьшении неизбежности этих изменений или в спорах об их желательности, как будто определение дальнейшего направления развития истории лежит в компетенции промышленных институтов.

Великая иллюзия

Авторы, которые информированы во многом лучше нас, тем не менее, собьют вас с пути размышлениями о будущем, поскольку они слишком поверхностно изучают механизмы функционирования общества. Например, Дэвид Клайн и Дэниел Бурстин написали хорошо изученный фолиант под названием Воины дороги: Сны и кошмары информационной магистрали. Она полна восхитительных деталей, но большая часть их используется для аргументации состоятельности иллюзии, идеи "что граждане могут действовать вместе, сознательно, чтобы формировать спонтанные экономические и природные процессы, происходящие вокруг них". Хотя это и неочевидно, но это эквивалентно утверждению, что феодализм мог бы выжить, если бы каждый посвятил себя рыцарству. Никто и под присягой в конце пятнадцатого века не стал бы возражать подобному. Действительно, это считалось бы ересью. Но это было бы столь же обманчиво, как попытка змеи будущего влезть в свою старую кожу.

Наиболее глубокие причины изменений — это именно те, которые не поддаются сознательному контролю. Это факторы, которые положат конец условиям, при которых насилие выгодно. Действительно, они настолько удалены от любых очевидных средств манипуляции, что даже не являются предметом политического маневрирования в мире, насыщенном политикой. Никто никогда не выходил на демонстрацию с криками: "Повысьте экономию, обусловленную эффектом масштаба в производственных процессах". Ни один транспарант никогда не требовал: "Изобрести систему вооружения, которая повысит значимость пехоты". Ни один кандидат никогда не обещал "изменить баланс между эффективностью и масштабом в защите от насилия". Такие лозунги были бы смешны именно потому, что их цели находятся вне предела возможностей кого-либо сознательно на них повлиять. Однако, как нам предстоит убедиться, эти переменные определяют устройство мира в гораздо большей степени, чем любая политическая платформа.

Если хорошенько подумать, то должно стать очевидно, что основными причинами важных перемен в истории редко оказываются человеческие желания. Перемены имеют место не потому, что людям надоел один образ жизни и они внезапно захотели другого. И минутное размышление подскажет, почему. Если бы мысли и желания людей были единственными определяющими факторами происходящего, то все резкие изменения в истории пришлось бы обуславливать дикими перепадами настроения, не связанными ни с какими изменениями в реальных условиях жизни. На самом деле, ничего подобного никогда не происходит. Только в случае медицинских проблем, затрагивающих несколько человек, мы наблюдаем произвольные колебания настроения, которые кажутся совершенно независимыми от каких-либо объективных причин.

Как правило, большое число людей не решает внезапно и одновременно отказаться от привычного образа жизни только потому, что им это кажется занимательным. Ни один древний никогда не говорил: "Мне надоело жить в доисторические времена, я бы предпочел жизнь крестьянина в фермерской деревне". Любой решительный поворот в моделях поведения и ценностях неизменно является ответом на реальное изменение условий жизни. По крайней мере, в этом смысле люди всегда реалистичны. Если их взгляды резко меняются, это, скорее всего указывает на то, что они столкнулись с каким-то отклонением от привычных условий: вторжением, чумой, внезапным климатическим сдвигом или технологической революцией, которая изменила их средства к существованию или их способность защищаться.

Решительные исторические изменения, отнюдь не являющиеся результатом человеческого желания, чаще всего ставят в тупик стремление большинства к стабильности. Когда происходят перемены, они обычно вызывают массовую дезориентацию, особенно среди тех, кто теряет доход или социальный статус. Смотреть опросы общественного мнения или другие показатели настроения, чтобы понять, как будет разворачиваться грядущий мегаполитический переход, бесполезно.

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРОВИДЕНИЯ

Если мы не замечаем великих перемен, происходящих вокруг нас, то это отчасти потому, что мы не желаем их видеть. Наши предки-собиратели, возможно, были такими же упрямыми, но у них было лучшее оправдание. Никто десять тысяч лет назад не мог предвидеть последствий сельскохозяйственной революции. На самом деле, никто не мог предвидеть ничего, кроме того, где найти следующий ужин. На рассвете земледелия не было никаких записей о прошлых событиях, из которых можно было бы сделать вывод о будущем. Не было даже западного ощущения времени, разделенного на упорядоченные единицы, такие как секунды, минуты, часы, дни и так далее, чтобы отмерять годы. Древние жили в "вечном настоящем", без календарей и, более того, без письменных записей вообще. У них не было ни науки, ни какого-либо другого интеллектуального аппарата для понимания причин и следствий, помимо их собственной интуиции. Когда речь шла о том, чтобы заглянуть в будущее, наши первобытные предки были слепы. Говоря библейской метафорой, они еще не вкусили плодов познания.

Извлечение уроков из прошлого

К счастью, у нас есть точка обзора получше. Последние пятьсот поколений дали нам аналитические возможности, которых не хватало нашим предшественникам. Наука и математика помогли раскрыть многие секреты природы, дав нам понимание причин и следствий, которое приближается к магическому в сравнении с тем, что было доступно первым земледельцам. Вычислительные алгоритмы, разработанные в результате появления высокоскоростных компьютеров, пролили новый свет на работу сложных, динамичных систем, таких как человеческая экономика. Кропотливое развитие самой политической экономии (хотя она и не достигла совершенства) отточило понимание факторов, определяющих человеческие действия. Важным среди них является признание того, что люди в любое время и в любом месте склонны реагировать на стимулы. Не всегда так механически, как это представляют себе экономисты, но реагируют. Затраты и вознаграждения имеют значение. Изменения во внешних условиях, которые повышают вознаграждение или снижают затраты на определенное поведение, приведут к росту такого поведения при прочих равных условиях.

Стимулы важны

Тот факт, что люди склонны реагировать на затраты и вознаграждения, является важным элементом прогнозирования. Можно с большой долей уверенности сказать, что если вы бросите на улице стодолларовую купюру, то кто-то вскоре подберет ее, где бы вы ни находились — в Нью-Йорке, Мехико или Москве. Все не так просто, как кажется. Это демонстрация того, почему умные люди, которые говорят, что прогнозирование невозможно, ошибаются. Любой прогноз, который точно предвидит влияние стимулов на поведение, скорее всего, будет в целом верным. И чем значительнее ожидаемое изменение в затратах и вознаграждениях, тем, скорее всего, менее простым, будет подразумеваемый прогноз.

Самые далеко идущие прогнозы, вероятно, возникнут в результате осознания последствий изменения мегаполитических переменных. Насилие является финальной крайней силой, регулирующей поведение; таким образом, если вы сможете понять, как изменится логика насилия, вы сможете с точностью предсказать, где люди будут бросать или подбирать эквивалент стодолларовых купюр в будущем.

Мы не имеем в виду, что вы можете познать непознаваемое. Мы не можем научить вас, как предсказать выигрышные номера лотереи или любое действительно случайное событие. У нас нет возможности узнать взорвет ли террорист атомный заряд на Манхэттене, и если взорвет, то когда он это сделает. И ударит ли астероид по Саудовской Аравии. Мы не можем предсказать наступление нового ледникового периода, внезапное извержение вулкана или появление новой болезни. Число непознанных событий, которые могут изменить ход истории, велико. Но познание непознанного сильно отличается от выведения следствий из того, что уже известно. Если вы видите вспышку молнии вдалеке, вы можете с высокой степенью уверенности предсказать, что грянет гром. Прогнозирование последствий мегаполитических переходов предполагает гораздо более длительные временные рамки и менее определенные связи, но это весьма похожее занятие.

Мегаполитические катализаторы перемен обычно появляются задолго до того, как проявляются их последствия. Потребовалось пять тысяч лет, чтобы проявились все последствия сельскохозяйственной революции. Переход от сельскохозяйственного общества к индустриальному, основанному на индустриализации и химической энергии, происходил быстрее. На него ушли века. Переход к информационному обществу произойдет еще быстрее, возможно, в течение одного поколения. И все же, даже с учетом ракурса истории, можно ожидать, что пройдут десятилетия, прежде чем будет осознано полное мегаполитическое влияние существующих информационных технологий.

Крупные и мелкие мегаполитические переходы

В этой главе анализируются некоторые общие черты мегаполитических переходов. В следующих главах мы более подробно рассмотрим сельскохозяйственную революцию и переход от ферм к фабрикам, вторую из предыдущих фаз великих изменений. В рамках сельскохозяйственной фазы цивилизации происходило много мелких мегаполитических переходов, таких как падение Рима и феодальная революция 1000 года. ~ Они ознаменовали собой нарастание и спад уравнения власти, когда правительства поднимались и падали, а сельскохозяйственные наделы переходили из одних рук в другие. Владельцы обширных поместий в Римской империи, йомены-фермеры в европейские Темные века, лорды и крепостные феодального периода — все они питались зерном с одних и тех же полей. Они жили при очень разных правительствах из-за совокупного воздействия различных технологий, колебаний климата и разрушительного влияния болезней.

Наша цель не состоит в том, чтобы подробно описать все эти изменения. Мы не претендуем на это, хотя и набросали несколько иллюстраций того, как меняющиеся мегаполитические переменные изменили способ осуществления власти в прошлом. Правительства росли и сокращались по мере того, как мегаполитические колебания снижали и повышали стоимость проецирования власти.

Вот краткая выжимка положений, которые вам следует иметь в виду, чтобы понять, что такое информационная революция:

1. Изменения в мегаполитическом фундаменте власти обычно происходят намного раньше, чем фактические революции в использовании власти.

2. Доходы обычно падают, когда начинается крупный переходный период, часто потому, что общество сделало себя подверженным кризису, маргинализировав ресурсы из-за демографического давления.

3. Взгляд "за пределы" системы обычно строго восперщен. Люди часто слепы к логике насилия в существующем обществе; поэтому они почти всегда слепы к изменениям в этой логике — будь они скрытыми или явными. Мегаполитические переходы редко распознаются до того, как они произойдут.

4. Крупные переходные процессы всегда связаны с культурной революцией и обычно влекут за собой столкновения между приверженцами старых и новых ценностей.

5. Мегаполитические переходы никогда не бывают популярными, потому что они уничтожают кропотливо нажитый интеллектуальный капитал и ставят в тупик устоявшиеся моральные императивы. Они происходят не по требованию населения, а в ответ на изменения внешних условий, которые меняют логику насилия в местных условиях.

6. Переходы к новым способам организации жизни или новым типам управления изначально ограничиваются теми районами, где действуют мегаполитические катализаторы.

7. За возможным исключением ранних стадий фермерства, прошлые переходные периоды всегда сопровождались периодами социального хаоса и повышенного насилия из-за дезориентации и разрушения старой системы.

8. Коррупция, моральный упадок и неэффективность, по-видимому, являются характерными признаками последней стадии существующей системы.

9. Растущая роль технологий в формировании логики насилия привела к ускорению истории, в результате чего у каждого последующего перехода остается меньше времени на адаптацию, чем когда-либо прежде.

История ускоряет ход

Поскольку события будут разворачиваться во много раз быстрее, чем во время предыдущих трансформаций, раннее понимание того, как изменится мир, может оказаться для вас гораздо полезнее, чем для ваших предков на аналогичном этапе в прошлом. Даже если бы первые земледельцы чудесным образом поняли все мегаполитические последствия возделывания земли, эта информация была бы практически бесполезной, потому что до завершения перехода к новой фазе общества должны были пройти тысячи лет.

Но не сегодня. История ускорила свой ход. Прогнозы, верно предвидящие мегаполитические последствия новых технологий, вероятно, будут гораздо полезнее сегодня. Если мы сможем представить последствия нынешнего перехода к информационному обществу в той же степени, в какой человек с нынешними знаниями мог понять последствия прошлых переходов к фермам и фабрикам, эта информация должна стать во много раз ценнее сейчас. Проще говоря, горизонт действий для мегаполитических прогнозов сократился до самого полезного диапазона — в пределах одного поколения.

"Оглядываясь назад на столетия, или даже глядя только на настоящее, мы можем ясно зрить, что многие зарабатывали на жизнь, часто очень хорошую жизнь, своим особым мастерством в применении орудий насилия, и что их деятельность играла очень большую роль в определении того, как используются редкие ресурсы”.

— ФРЕДЕРИК К. ЛЕЙН

Наше исследование мегаполитики — это попытка поступить именно так — выявить последствия от изменения факторов, определяющих границы применения насилия. Эти мегаполитические факторы во многом определяют, когда и где применяется насилие. Они также помогают определить рыночное распределение доходов. Как ясно выразился историк экономики Фредерик Лейн, то, как организуется и контролируется насилие, играет значительную роль в определении того, "как используются редкие ресурсы".

КРАТКИЙ КУРС ПО МЕГАПОЛИТИКЕ

Концепция мегаполитики — мощная концепция. Она помогает пролить свет на некоторые из главных загадок истории: как восходят и падают правительства и какими типами институтов они становятся; время и исход войн; модели экономического процветания и упадка. Мегаполитика регулирует способность людей навязывать свою волю другим через повышение или понижение затрат на- и вознаграждения за проецирование власти. Так было со времен самых ранних человеческих обществ. Все по-прежнему так. Мы раскрыли многие из важных скрытых мегаполитических факторов, определяющих развитие истории, в книгах Кровь на улицах и Великая расплата. Ключом к разгадке последствий мегаполитических изменений является понимание факторов, которые провоцируют революционные сдвиги в применении насилия. Эти переменные можно с допустимой произвольностью сгруппировать в четыре категории: топография, климат, микробы и технологии.

1. Топография является решающим фактором, о чем свидетельствует тот факт, что контроль над насилием в открытом море никогда не был так монополизирован, как на суше. Там никогда не действовали исключительно правительственные законы. Это положение крайне важно для понимания развития организации насилия и защиты по мере миграции экономики в киберпространство.

Топография в сочетании с климатом сыграла важную роль на заре истории. Первые государства возникли в поймах рек, окруженных пустыней, как, например, в Месопотамии и Египте, где было много воды для орошения, но окружающие регионы были слишком сухими, чтобы поддерживать частное земледелие. В таких условиях отдельным фермерам пришлось бы дорого заплатить за отказ сотрудничать в поддержании политической структуры. Без ирригации, которую можно обеспечить только в больших масштабах, урожай не вырастет. Отсутствие урожая означало голод. Условия, в которых те, кто контролировал воду в пустыне, находились в сильной позиции, способствовали их обогащению и деспотическому правлению.

Согласно нашему анализу в Великой расплате, топографические условия также сыграли важную роль в процветании фермерских наделов в Древней Греции, что позволило этому региону стать колыбелью западной демократии. Учитывая примитивные транспортные возможности, преобладавшие в Средиземноморском регионе три тысячи лет назад, для людей, живших более чем в нескольких милях от моря, было практически невозможно конкурировать в производстве высокоценных культур древнего мира — оливок и винограда. Если масло и вино нужно было перевозить на любое расстояние по суше, то расходы на перевозку были настолько велики, что получение прибыли от продажи грузов не представлялось возможным. Продуманная береговая линия греческой литорали (зона морского дна, которая затопляется во время прилива и осушается во время отлива) означала, что большинство районов Греции находились не более чем в двадцати милях от моря. Это давало решающее преимущество греческим фермерам перед их потенциальными конкурентами в районах, не имеющих выхода к морю.

Благодаря этому преимуществу в торговле дорогостоящей продукцией, греческие фермеры получали высокие доходы от владения лишь небольшими участками земли. Высокие доходы позволяли им приобретать дорогостоящие доспехи. Знаменитые гоплиты Древней Греции были фермерами или землевладельцами, которые вооружались за свой счет. Хорошо вооруженные и хорошо мотивированные, греческие гоплиты были грозными в военном отношении, и игнорировать их было нельзя. Топографические условия были основой греческой демократии, так же как условия другого вида породили восточные деспотии в Египте и других странах.

2. Климат также помогает установить границы, в которых может быть применена грубая сила. Климатические изменения стали катализатором для первого крупного перехода от собирательства к земледелию. Растительность радикально изменилась в конце ледникового периода около тринадцати тысяч лет назад. Начиная с Ближнего Востока, где ледниковый период отступил первым, постепенное повышение температуры и количества осадков привело к появлению лесов на территориях, которые ранее были саваннами. В частности, быстрое распространение буковых лесов серьезно сократило рацион питания человека. Как выразилась Сьюзен Аллинг Грегг в книге Древние люди и фермеры:

"Разрастание буковых лесов должно было иметь серьезные последствия для населения, растений и животных. Полог дубового леса относительно открыт и позволяет большому количеству солнечного света достигать лесной подстилки. Развивается буйный подлесок из смешанных кустарников, трав и злаков, а разнообразие растений поддерживает разнообразных диких животных. И напротив, полог букового леса закрыт, а лесная подстилка сильно затенена. Кроме буйства весенних однолетников до появления листьев, встречаются лишь теневыносливые осоки, папоротники и немного травы."

Со временем на открытых равнинах появились густые леса, которые распространились по всей Европе, аж до восточных степей. Леса сократили площадь пастбищ, доступных для содержания крупных животных, что усложнило для древних людей добычу пропитания.

Популяция охотников-собирателей слишком сильно разрослась во время ледникового периода, чтобы прокормить себя за счет сокращающихся стад крупных млекопитающих, многие виды которых были истреблены охотой, вплоть до полного исчезновения. Переход к сельскому хозяйству был не предпочитаемым выбором, а импровизацией, возникшей под давлением нужды восполнить недостатки в рационе. Охота и собирательство по-прежнему преобладали в районах, расположенных севернее, где тенденция потепления не оказала негативного влияния на среду обитания крупных млекопитающих, и в тропических дождевых лесах, где тенденция глобального потепления не имела обратного эффекта в виде сокращения запасов пищи. С момента появления земледелия изменения стали гораздо чаще происходить в результате похолодания, а не потепления.

Умеренное понимание динамики климатических изменений в древних обществах вполне может оказаться полезным в случае, если климат продолжит колебаться. Если вы знаете, что снижение температуры на один градус Цельсия в среднем сокращает вегетационный период на три-четыре недели и снижает максимальную высоту взращивания сельскохозяйственных культур на пятьсот футов над уровнем моря, то вы знаете кое-что о граничных условиях, которые будут ограничивать действия людей в будущем. Вы можете использовать эти познания для прогнозирования изменений во всем — от цен на зерно до стоимости земли. Возможно, вы даже сможете сделать обоснованные выводы о вероятном влиянии снижения температуры на реальные доходы и политическую стабильность. В прошлом правительства свергались, когда неурожаи, продолжавшиеся в течение нескольких лет, повышали цены на продовольствие и снижали располагаемые доходы.

Например, не случайно, что семнадцатый век — самый холодный в современном периоде — был также периодом революций во всем мире. Скрытой мегаполитической причиной недовольства стало резкое похолодание. Было так холодно, что вино замерзло на столе "короля-солнца" в Версале. Сокращение вегетационного периода привело к неурожаю и подорвало реальные доходы. Из-за похолодания процветание перешло в долгую глобальную депрессию, которая началась около 1620 года. Это резко дестабилизировало ситуацию. Экономический кризис семнадцатого века привел к тому, что мир захлестнули восстания, многие из которых сконцентрировались в 1648 году, ровно за двести лет до начала другого, более известного цикла восстаний. Между 1640 и 1650 годами произошли восстания в Ирландии, Шотландии, Англии, Португалии, Каталонии, Франции, Москве, Неаполе, Сицилии, Бразилии, Богемии, Украине, Австрии, Польше, Швеции, Нидерландах и Турции. Волнения охватили даже Китай и Японию.

Возможно, также не случайно, что меркантилизм преобладал в семнадцатом веке в период сокращения торговли. Экономический спад был, пожалуй, наиболее выраженным в конце века, "когда случился ужасный голод". К восемнадцатому веку, особенно после 1750 года, более высокая температура и урожайность начали повышать реальные доходы в Западной Европе в достаточной степени, чтобы увеличить спрос на промышленные товары. Была принята более свободная рыночная политика. Это привело к самоподкрепляющемуся всплеску экономического роста по мере расширения промышленности до больших масштабов, что обычно называют промышленной революцией. Растущее значение технологий и промышленного производства снизило влияние погоды на экономические циклы.

Однако и сегодня не стоит недооценивать влияние внезапного похолодания на снижение реальных доходов — даже в таких богатых регионах, как Северная Америка. Существует сильная тенденция к тому, что общество становится подверженным кризисам, когда существующая конфигурация институтов исчерпывает свой потенциал. В прошлом эта тенденция часто проявлялась в росте численности населения, которое разрасталось до предела возможностей земли  прокормить каждого. Это произошло как перед переходом 1000 года, так и в конце пятнадцатого века. Падение реальных доходов, вызванное неурожаями и общим снижением урожайности, в обоих случаях сыграло значительную роль в разрушении господствующих институтов. Сегодня маргинализация проявляется на рынках потребительского кредитования. Если резкое похолодание снизит урожайность и уменьшит располагаемые доходы, это приведет к дефолту по долгам, а также к налоговым бунтам. Если все следует прошлому сценарию, то это может привести к экономическому краху и политической нестабильности.

3. Микробы способны не только причинять вред, но и получать иммунитет от вреда таким образом, который часто определял способ осуществления власти. Это, безусловно, имело место при завоевании европейцами Нового Света, как мы рассматривали в книге Великая расплата. Европейские поселенцы, прибывшие из оседлых сельскохозяйственных обществ, погрязших в болезнях, принесли с собой относительный иммунитет к детским инфекциям, таким как корь. Индейцы, с которыми они столкнулись, жили в основном в малонаселенных первобытных группах. Они не обладали таким иммунитетом и были уничтожены. Часто наибольшая смертность возникала еще до появления белых людей, поскольку индейцы, впервые встретившие европейцев на побережье, переносили инфекции в глубь страны.

Также существуют микробиологические барьеры для осуществления власти. В книге Кровь на улицах мы обсуждали роль сильных штаммов малярии в том, что тропическая Африка на протяжении многих веков оставалась невосприимчивой к вторжению белых людей. До открытия хинина в середине девятнадцатого века белые армии не могли выжить в малярийных регионах, каким бы превосходным ни было их оружие.

Взаимодействие между людьми и микробами также привело к важным демографическим последствиям, которые изменили стоимость и выгоду насилия. Когда колебания смертности высоки из-за эпидемических заболеваний, голода или других причин, относительный риск смертности во время военных действий снижается. Снижение частоты всплесков смертности, начиная с XVI века, помогает объяснить меньший размер семьи и, в конечном счете, гораздо меньшую допустимость внезапной смерти на войне сегодня по сравнению с прошлым. Это привело к снижению толерантности к империализму и повышению стоимости проекции власти в обществах с низкой рождаемостью.

Современные общества, состоящие из небольших семей, склонны считать невыносимым даже небольшое количество смертей в бою. В отличие от них, общества раннего нового времени были гораздо более терпимы к смертельным издержкам, связанным с империализмом. До этого века у большинства  родителей рождалось много детей, некоторые из которых ожидаемо должны были умереть случайно и внезапно от болезней. В эпоху, когда ранняя смерть была обычным делом, будущие солдаты и их семьи мирились с опасностями поля боя с меньшим сопротивлением.

4. Технология сыграла, безусловно, самую большую роль в определении затрат и выгод применения силы в современных веках. Основная мысль этой книги предполагает, что так будет и впредь. Технология подразумевает несколько важнейших измерений:

а) Баланс между нападением и защитой. Баланс между наступлением и обороной, подразумеваемый преобладающей технологией вооружений, помогает определить масштаб политической организации. Когда наступательные возможности растут, и преобладает способность применять силу на расстоянии, юрисдикции имеют тенденцию к консолидации, а правительства формируются в более значимом масштабе. В такие времена, как сейчас, оборонительные возможности растут. Это делает более дорогостоящим применение силы за пределами основных зон влияния. Юрисдикции имеют тенденцию к децентрализации, и большие правительства распадаются на более мелкие.

б) Равенство и преобладание пехоты. Ключевой характеристикой, определяющей степень равенства между гражданами, является характер технологии вооружений. Оружие, которое относительно дешево, может использоваться непрофессионалами и повышает военную значимость пехоты, имеет тенденцию к уравниванию сил. Когда Томас Джефферсон написал, что "все люди созданы равными", он изложил нечто гораздо более правдивое, чем аналогичное утверждение могло бы показаться столетиями ранее. Фермер со своим охотничьим ружьем был не просто так же хорошо вооружен, как типичный британский солдат с его мушкетом Бурая Бесс, но даже лучше. Крестьянин с винтовкой мог стрелять в солдата с большего расстояния и с большей точностью, чем солдат мог вести ответный огонь. Это заметно отличалось от Средневековья, когда крестьянин с вилами — а большего он себе позволить не мог — вряд ли надеялся противостоять тяжеловооруженному рыцарю на коне. В 1276 году никто не писал, что "все люди созданы равными". В то время, в самом очевидном и важном смысле, люди не были равны. Один рыцарь представлял собой гораздо больше грубой силы, чем десятки крестьян вместе взятых.

в) Преимущества и недостатки масштабирования насилия. Еще одной переменной, которая помогает определить, существует ли несколько крупных правительств или множество мелких, является масштаб организации, необходимой для развертывания преобладающего оружия. Когда отдача от насилия возрастает, выгоднее управлять правительствами в больших масштабах, и они, как правило, становятся больше. Когда небольшая группа может командовать эффективными средствами сопротивления нападению большой группы, как это было в Средние века, суверенитет имеет тенденцию к фрагментации. Небольшие, независимые органы власти выполняют многие функции правительства. Как мы рассмотрим в одной из последних глав, мы считаем, что информационная эпоха поспособствует рассвету киберсолдат, которые станут глашатаями эволюции. Киберсолдаты могут быть развернуты не только национальными государствами, но и очень маленькими организациями, и даже отдельными людьми. Войны следующего тысячелетия будут включать в себя ряд почти бескровных сражений, которые будут вестись с помощью компьютеров.

г) Экономики масштабного производства. Еще одним важным фактором, который играет решающую роль в определении того, осуществляется ли высшая власть на местах или дистанционно, является масштаб преобладающих предприятий, на которых люди зарабатывают средства к существованию. Если важнейшие предприятия могут функционировать оптимально только тогда, когда они организованы в больших масштабах и на обширной торговой территории, правительства, которые расширяются, чтобы обеспечить такие условия для предприятий, находящихся под их защитой, могут сгрести достаточно дополнительного богатства, чтобы оплатить расходы на содержание большой политической системы. В таких условиях вся мировая экономика обычно функционирует более эффективно там, где одна верховная мировая держава доминирует над всеми остальными, как в случае с Британской империей XIX века. Но иногда мегаполитические переменные в совокупности приводят к падению эффекта масштаба. Если экономические выгоды от поддержания большой торговой зоны уменьшатся, крупные правительства, которые ранее процветали за счет использования преимуществ больших торговых зон, могут начать распадаться — даже если баланс вооружений между наступлением и обороной в остальном останется прежним.

е) Распространение технологий. Очередным фактором, который вносит свой вклад в уравнение силы, является степень рассредоточения ключевых технологий. Когда оружие или средства производства можно эффективно заполучить или монополизировать, они имеют тенденцию к централизации власти. Даже такие оборонительные по своей сути технологии, как пулемет, оказались мощным наступательным оружием, которое способствовало росту масштабов правительств в период, когда они не были так уж широко распространены. Когда в конце девятнадцатого века европейские державы получили монополию на пулеметы, они смогли использовать это оружие против народов на периферии для резкого расширения колониальных империй. Позже, в двадцатом веке, когда пулеметы стали широко доступны, особенно после Второй мировой войны, их стали использовать для разрушения могущества империй. При прочих равных условиях, чем более широко рассредоточены ключевые технологии, тем более широко рассредоточена власть, и тем меньше эффективный размер правительства.

СКОРОСТЬ МЕГАПОЛИТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ

Несмотря на то, что технология является наиболее важным фактором сегодня, и, очевидно, становится все более важным, все четыре основных мегаполитических фактора играли определенную роль в определении масштабов, в которых власть могла осуществляться в прошлом.

В совокупности эти факторы определяют, продолжает ли расти выгода от насилия по мере того, как оно применяется в более широких масштабах. Они определяют важность огневой мощи относительно эффективности использования ресурсов. Они также сильно влияют на рыночное распределение доходов. Вопрос в том, какую роль они будут играть в будущем? Ключ к оценке ответа лежит в понимании того, что эти мегаполитические переменные мутируют с разной скоростью.

Топография была практически неизменной на протяжении всей документированной истории. За исключением небольших локальных эффектов, связанных с заиливанием гаваней, свалками или эрозией, рельеф Земли сегодня почти такой же, каким он был, когда Адам и Ева вышли из Эдема. И, вероятно, так будет до тех пор, пока очередной ледниковый период не изменит ландшафты континентов или какое-либо другое радикальное событие не перекроит поверхность Земли. Глубокие геологические слои, по-видимому, сместятся только лишь от удара крупных метеоритов в промежуток в 10-40 миллионов лет. Когда-нибудь могут снова произойти геологические потрясения, которые существенно изменят рельеф нашей планеты. Если это произойдет, можно смело предположить, что и бейсбольный, и крикетный сезоны будут отменены.

Климат изменяется гораздо активнее, чем рельеф. В течение последнего миллиона лет климатические изменения были ответственны за большую часть известных изменений свойств поверхности Земли. В ледниковые периоды ледники выдалбливали новые долины, изменяли русла рек, отделяли острова от континентов или соединяли их, понижая уровень моря. Колебания климата играли значительную роль в истории — сначала в ускорении сельскохозяйственной революции после окончания последнего ледникового периода, а затем и в дестабилизации режимов в периоды более низких температур и засухи.

В последнее время высказываются опасения по поводу возможного влияния "глобального потепления". От этих опасений нельзя отмахиваться. Однако, если рассматривать более долгосрочную перспективу, более вероятным риском представляется смещение в сторону более холодного, а не более теплого климата. Изучение температурных колебаний на основе анализа изотопов кислорода в образцах керна, взятых со дна океана, показывает, что нынешний период является вторым самым теплым за более чем 2 миллиона лет. Если температура понизится, как это произошло в семнадцатом веке, это может привести к мегаполитической дестабилизации. Нынешние тревоги по поводу глобального потепления в этом смысле могут быть обнадеживающими. Если они верны, то это гарантирует, что температура будет продолжать колебаться в пределах аномально теплого и относительно благоприятного диапазона, наблюдавшегося в течение последних трех столетий.

Скорость изменения влияния микробов на осуществление власти – та еще загадка. Микробы могут очень быстро мутировать. Особенно это касается вирусов. Обычная простуда, например, мутирует почти калейдоскопическим образом. И хотя эти мутации происходят стремительно, их влияние на изменение границ, в которых осуществляется власть, было гораздо менее резким, чем технологические изменения. Почему? Отчасти это объясняется тем, что нормальный природный баланс склоняется к тому, что микробам выгодно заражать, но не уничтожать популяции хозяев. Вирулентные инфекции, которые слишком быстро убивают своих хозяев, обычно уничтожают сами себя в процессе. Выживание микропаразитов зависит от того, не являются ли они слишком быстро или неизбежно смертельными для носителей, в которых они вселяются.

Это, конечно, не означает, что не может быть вспышек смертоносных болезней, изменяющих баланс сил. Такие эпизоды занимают видное место в истории. Черная смерть уничтожила значительную часть населения Евразии и нанесла сокрушительный удар по подобию международной экономики XIV века.

Что могло бы произойти

Историю можно понимать с точки зрения того, что могло бы произойти, а также того, что произошло. Мы не знаем причин, по которым микропаразиты не могли бы продолжать вносить хаос в человеческое общество в современный период. Например, возможно, что микробиологические барьеры на пути осуществления власти, эквивалентные малярии, но более вирулентные, могли бы остановить прямое западное вторжение в Третий мир. Первые бесстрашные португальские авантюристы, отправившиеся в африканские воды, могли заразиться смертельным ретровирусом, более заразной версией СПИДа, который остановил бы открытие нового торгового пути в Азию еще до его начала. Колумб и первые волны поселенцев в Новом Свете могли столкнуться с болезнями, которые привели бы их в упадок так же, как коренное местное население пострадало от кори и других западных детских болезней. Однако ничего подобного не произошло – совпадение, которое подчеркивает интуицию, что у истории есть судьба.

Микробы в гораздо меньшей степени препятствовали консолидации власти в "современный период", чем способствовали ей. Западные войска и колонисты на периферии часто обнаруживали, что технологические преимущества, позволявшие им демонстрировать силу, подкреплялись и преимуществами микробиологическими. Западные люди были вооружены невиданным биологическим оружием – их относительным иммунитетом к детским болезням, которые часто опустошали коренные народы. Это давало мореплавателям с Запада явное преимущество, которого не было у их противников из менее густо заселенных регионов. Как показали события, передача заболевания происходила почти полностью в одном направлении — из Европы наружу. В другом направлении — от периферии к ядру — эквивалентной передачи болезней не было.

В качестве возможного контрпримера некоторые утверждают, что западные исследователи завезли сифилис из Нового Света в Европу. Это спорно. Однако, даже если это и правда, то этот факт не стал существенным препятствием для осуществления власти. Основное влияние сифилиса заключалось в изменении сексуальных нравов на Западе.

С конца пятнадцатого века до последней четверти двадцатого влияние микробов на индустриальное общество было все более благотворным. Несмотря на личные трагедии и несчастья, вызванные вспышками туберкулеза, полиомиелита и гриппа, в современный период не появилось новых заболеваний, которые хотя бы приблизились к мегаполитическому воздействию Антониновой чумы или Черной смерти. Улучшение здоровья населения, появление вакцин и противоядий в целом снизило значение инфекционных микробов в современный период, тем самым увеличив относительную важность технологии в установлении тех границ, в которых осуществлялась власть.

Недавнее появление СПИДа и тревога по поводу потенциального распространения экзотических вирусов являются намеками на то, что роль микробов в будущем может оказаться не такой уж мегаполитически благотворной, как это оставалось на протяжении последних пятисот лет. Но заразит ли мир новая чума, и когда это произойдет — неизвестно. Нашествие микропаразитов, например, вирусная пандемия, а не резкие изменения климата или топографии, скорее нарушат мегаполитическое доминирование технологии.

У нас нет возможности отслеживать или предвидеть резкие отклонения от знакомой нам природы жизни на Земле. Со скрещенными пальцами мы предполагаем, что основные мегаполитические переменные в следующем тысячелетии будут технологическими, а не микробиологическими. Если удача и дальше будет на стороне человечества, то технологии будут продолжать играть все более заметную роль в качестве ведущей мегаполитической переменной. Однако так было не всегда, о чем ясно свидетельствует обзор первой великой мегаполитической трансформации — сельскохозяйственной революции.

ГЛАВА 3: К ВОСТОКУ ОТ ЭДЕМА

Сельскохозяйственная революция и изощренность насилия

“И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? И сказал он: не знаю: разве я сторож брату моему? И сказал Господь: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли".

— БЫТИЕ 4:9-10

Пятьсот поколений назад началось первое фазовое изменение в организации человеческого общества. Наши предки в нескольких регионах нехотя взяли в руки грубые орудия труда, заточенные колья и самодельные мотыги и принялись за работу. Посеяв первый урожай, они также заложили новый фундамент для власти в мире. Аграрная революция была первой великой экономической и социальной революцией. Она началась с изгнания из Эдема и продвигалась так медленно, что к началу двадцатого века земледелие еще не полностью вытеснило охоту и собирательство во всех подходящих районах земного шара. Эксперты считают, что даже на Ближнем Востоке, где впервые возникло земледелие, оно появилось в ходе "длительного постепенного процесса", который "мог занять пять тысяч лет, или более".

Называть процесс, растянувшийся на тысячелетия, "революцией" может показаться преувеличением. Однако именно этим и было появление земледелия – неспешной революцией, которая изменила человеческую жизнь, изменив логику насилия. Везде, где укоренялось земледелие, насилие становилось более важной чертой социальной жизни. Иерархии, умеющие манипулировать насилием или контролировать его, стали доминировать в обществе.

Понимание сельскохозяйственной революции – это первый шаг к пониманию информационной революции. Начало обработки земли и сбора урожая представляет собой парадигмальный пример того, как простое на первый взгляд изменение характера труда может радикально изменить организацию общества. Рассмотрите эту прошедшую революцию со всех сторон, и вы окажетесь более прозорливым в предсказании того, как история может развернуться, реагируя на новую логику насилия, введенную микропроцессорами.

Чтобы в полной мере оценить революционный характер сельского хозяйства, сначала нужно получить представление о том, как функционировало первобытное общество до появления земледелия. Мы рассмотрели это в книге Великая расплата и предлагаем свои наброски ниже. Общества охоты и собирательства были единственными формами социальной организации в течение долгого доисторического периода, когда жизнь человека менялась незначительно или совсем не менялась от поколения к поколению. Антропологи утверждают, что люди были охотниками и собирателями на протяжении 99% времени с тех пор, как мы появились на Земле. Решающим фактором длительного успеха и конечной неудачи охотничье-собирательских групп является то, что им приходилось действовать в очень малых масштабах на очень большой территории.

Собиратели могли выжить только там, где плотность населения была низкой. Чтобы понять почему, задумайтесь о проблемах, которые могли бы возникнуть у больших групп. Во-первых, тысяча охотников, шествующих плечем к плечу по ландшафту, подняла бы такой шум, что отпугнула бы дичь, которую они пытались поймать. И что еще хуже, если бы этой небольшой армии охотников иногда и удавалось загнать в угол огромное стадо дичи, добытая ими пища, включая фрукты и съедобные растения, встречающиеся в дикой природе, не могла бы долго пребывать в изобилии. Большая группа древних людей могла бы быстро опустошить сельскую местность из-за чрезмерного потребления, как голодающая армия во время Тридцатилетней войны. Поэтому, чтобы свести ущерб к минимуму, охотничьи группы должны быть небольшими. Как пишет Стивен Бойден в книге Западная цивилизация в биологической перспективе, "чаще всего группы охотников-собирателей насчитывают от двадцати пяти до пятидесяти человек".

Жить на десяти тысячах акров земли в умеренном климате сегодня – роскошь, доступная только очень богатым. Семья охотников-собирателей вряд ли смогла бы выжить на меньшем пространстве. Как правило, им требовались тысячи акров земли на человека, даже в тех районах, которые были наиболее плодородны. Это позволяет предположить, почему рост человеческих популяций в периоды, особенно благоприятные для земледелия, мог создать основу для демографических кризисов. Поскольку для содержания одного человека требовалось так много земли, плотность населения охотничье-собирательских обществ должна была быть невероятно низкой. До появления земледелия люди жили примерно так же плотно, как медведи.

За небольшими отличиями рацион человека в значительной степени напоминал рацион медведей. Первобытные общества зависели от пищи, собранной на открытой местности или у близлежащих водоемов. Хотя некоторые собиратели занимались рыболовством, большинство из них были охотниками, для которых от трети до пятой части пищи составлял белок крупных млекопитающих. Кроме нескольких простых инструментов и предметов, носимых с собой, охотники-собиратели не имели в своем распоряжении практически никаких технологий. Обычно у них не было возможности эффективно хранить мясо или другие продукты для последующего использования. Большинство продуктов питания нужно было съедать вскоре после их сбора или оставлять портиться. Это, конечно, не означает, что некоторые охотники-собиратели не ели испорченную пищу. Эскимосы, как сообщает Бойден, "говорят, питают особую симпатию к разложившейся пище". Он повторяет наблюдения экспертов о том, что эскимосы "закапывают рыбьи головы и позволяют им разлагаться, пока кости не станут такой же консистенции, как и плоть. Затем они разминают вонючую массу в пасту и едят ее; им также нравятся жирные личинки мухи карибу, которые подаются сырыми [...] олений помет, который они едят как ягоды... и костный мозг более чем годичной давности, кишащий личинками”.

Кроме таких деликатесов, у кочевников было мало излишков пищи. Как отмечает антрополог Грегг, "мобильные группы населения обычно не хранят продукты питания на случай сезонного или неожиданного снижения доступности ресурсов". Следовательно, у первобытных людей было мало что украсть. Разделение труда, включающее специализацию на применении насилия, было неприемлемо в условиях, когда излишки пищи нельзя было хранить. Логика охоты также диктовала, что насилие среди охотничьих и собирательских групп никогда не могло подняться выше малого масштаба, потому что сами группы должны были оставаться крошечными.

Малый масштаб групп был выгоден и в другом отношении. Члены таких малых групп должны были близко знать друг друга, что делало их совместную работу более эффективной. Принятие решений усложняется по мере роста численности, так как разрастается структура стимулов. Достаточно вспомнить, как нам трудно организовать дюжину человек для похода в ресторан. Представьте себе, насколько безнадежной была бы задача организовать сотни или тысячи людей, слоняющихся по нескончаемому шведскому столу. Не имея устойчивой и отдельной политической организации или развитой бюрократии, необходимой для военной специализации, охотничье-собирательские группы должны были полагаться на убеждение и консенсус – принципы, которые лучше всего работают среди небольших и относительно покладистых групп.

Вопрос о том, были ли члены охотничье-собирательских групп легкими в общении, остается открытым. Сэр Генри Мэн говорит о "всеобщей воинственности первобытного человека". По его словам, "естественным и примитивным является не мир, а война".

Его точка зрения была подкреплена работой эволюционных биологов. Р. Пол Шоу и Юва Вонг комментируют: "Есть веские основания полагать, что многие травмы, обнаруженные на останках австралопитека, Homo erectus (человека прямоходящего) и Homo sapiens (человека разумного) из Европы четвертого и предчетвертого ледниковых периодов, были получены в результате боя".

Но другие ставят эту точку зрения под сомнение. Такие эксперты, как Стивен Бойден, утверждают, что первобытные группы обычно не были воинственными или склонными к насилию. Для снижения внутренней напряженности и облегчения совместной охоты были разработаны социальные соглашения. Особенно в тех районах, где люди охотились на более крупную дичь, которую трудно было сразить одному охотнику, возникли религиозные и социальные доктрины, способствующие перераспределению любой дичи, добытой всей группой. В первую очередь калорийными ресурсами делились с другими охотниками. Необходимость, а не чувства, служили стимулом. Первыми на ресурсы претендовали наиболее экономически оправданные и сильные в военном отношении, а не больные и слабые. Несомненно, основным фактором, определившим этот приоритет, был тот факт, что охотники в расцвете сил были также наиболее сильными в военном отношении членами небольшой группы. Обеспечив им право первенства в охоте, группа свела к минимуму потенциально смертельно опасные внутренние разборки.

Пока плотность населения оставалась низкой, боги древних были не воинственными богами, а олицетворениями природных сил или животных, на которых они охотились. Скудость капитала и открытые границы делали войну в большинстве случаев ненужной. За пределами их собственной небольшой семьи или клана было мало соседей, которые могли представлять угрозу. Поскольку в поисках пропитания древние обычно кочевали, личное имущество сверх необходимого минимума становилось обузой. Те, у кого мало имущества, ожидаемо сталкиваются с небольшим количеством преступлений против собственности. Когда возникали конфликты, противоборствующие стороны часто просто расходились, поскольку ничего не вкладывали в конкретную местность. Бегство было легким решением личной вражды или непомерных требований других видов. Это не означает, что первобытные люди были мирными. Они могли быть жестокими и неприятными до такой степени, что мы даже представить себе не можем. Но если они и применяли насилие, то в основном по личным причинам или, что еще хуже, ради спортивного интереса.

Средства к существованию охотников-собирателей зависели от их работы в небольших группах, что практически не давало возможности для разделения труда, кроме как по половому признаку. У них не было организованного правительства, обычно не было постоянных поселений и возможности накопить богатство. Даже такие основные составляющие цивилизации, как письменность, были неизвестны в первобытной экономике. Без письменности не могло быть ни официальных записей, ни истории.

Перебор

Динамика собирательства создавала совсем иные стимулы к труду, чем те, к которым мы привыкли после появления земледелия. Потребность в капитале для жизни первобытного человека была минимальной. Достаточно было нескольких примитивных инструментов и оружия. Не было никакого смысла в инвестициях, не было даже частной собственности на землю, разве что изредка в каменоломнях, где добывали кремень или мыльный камень.

Как пишет антрополог Сьюзен Аллинг Грегг в книге Древние люди и фермеры, "собственность на ресурсы и доступ к ним были общими для группы".

За редким исключением, таким как рыбаки, живущие на берегах озер, древние обычно не имели постоянного места жительства. Не имея постоянного жилья, им не нужно было много работать, чтобы приобрести имущество или содержать его. Им не нужно было платить ни ипотеку, ни налоги, ни покупать мебель. Их немногочисленными товарами были шкуры животных и личные украшения, сделанные самими членами группы. Не было стимула приобретать или накапливать что-либо, что могло бы сойти за деньги, потому что и покупать было почти нечего. В таких условиях экономия для собирателей могла быть не более чем рудиментарным понятием.

В условиях отсутствия причин для заработка и почти полного отсутствия разделения труда понятие трудолюбия как добродетели, должно быть, было чуждо охотничье-собирательским группам. За исключением периодов необычных трудностей, когда требовались длительные усилия, чтобы найти что-нибудь поесть, работы было мало, потому что она была не нужна. Работать сверх минимума, необходимого для выживания, было буквально ни к чему. Для членов типичной охотничье-собирательской группы это означало всего от восьми до пятнадцати часов работы в неделю. Поскольку труд охотника не увеличивал запасы продовольствия, а только уменьшал их, тот, кто героически трудился сверхурочно, чтобы убить больше животных или собрать больше фруктов, чем можно было съесть до того, как они испортятся, не вносил никакого вклада в процветание. Напротив, переработка снижала перспективы найти пищу в будущем и, таким образом, пагубно влияла на благополучие группы. Поэтому некоторые древние, например, эскимосы, наказывали или подвергали остракизму членов группы, которые занимались чрезмерным убийством.

Пример эскимосов, наказывающих за чрезмерное убийство, особенно показателен, потому что они гораздо успешнее других вполне могли хранить мясо, замораживая его. Кроме того, было бы целесообразно обеспечить хранение хотя бы небольшого количества жира, получаемого из крупных морских животных. Тот факт, что первобытные люди обычно предпочитали не делать этого, отражает их более пассивное взаимодействие с природой. Он также может указывать, в какой степени познание и ментальные процессы обусловлены культурой. Рамки обучения и нахождения в сложной среде делают принятие некоторых стратегий намного более трудным, чем могло бы показаться. Как написали Р. Пол Шоу и Юва Вонг, "поскольку ниши различаются во многих отношениях, это также характерно и предубеждениям в обучении".

Если смотреть с этой точки зрения, то появление сельского хозяйства повлекло за собой не только изменение рациона питания; оно также положило начало великой революции в организации экономической жизни и культуры, а также трансформации логики насилия. Фермерство создало крупномасштабные капитальные активы в виде земли, а иногда и ирригационных систем. Выращиваемые фермерами сельскохозяйственные культуры и домашние животные были ценным имуществом. Их можно хранить, накапливать и красть. Поскольку за сельскохозяйственными культурами нужно было ухаживать в течение всего вегетационного периода – от посадки до сбора урожая – миграция вдаль от угроз стала менее привлекательной, особенно в засушливых регионах, где возможности для выращивания сельскохозяйственных культур ограничивались небольшими участками земли с надежным водоснабжением. Поскольку бежать становилось все труднее, возможности для организованных разбоев и грабежей расширялись. Фермеры подвергались набегам во время сбора урожая, что постепенно увеличивало масштабы враждебных действий.

Это имело тенденцию к увеличению размеров обществ, поскольку в состязаниях с применением насилия чаще всего побеждала более многочисленная группа. По мере обострения конкуренции за землю и контроль над ее дарами, общества становились все более стационарными. Разделение труда стало более оправданным. Впервые возникли труд и рабство. Земледельцы и скотоводы специализировались на производстве продуктов питания. Гончары изготавливали емкости, в которых хранилась пища. Священники молились о дожде и обильных урожаях.

Специалисты по насилию, прародители правительства, все больше посвящали себя грабежу и защите от грабежа. Вместе со священниками они стали первыми богачами в истории. На ранних стадиях сельскохозяйственных обществ эти воины стали претендовать на часть ежегодного урожая в качестве платы за защиту. В местах, где угроза была минимальной, йомены-фермеры иногда могли сохранять относительно высокую степень автономии. Но по мере роста плотности населения и обострения конкуренции за продовольствие, особенно в прилегающих к пустыням регионах, где ценились продуктивные земли, группа воинов могла забирать большую часть общего объема производства. Эти воины основали первые государства на доходы от этих поборов, которые достигали 25% урожая зерновых и половины прироста стад одомашненных животных. Поэтому земледелие резко повысило значение принуждения. Увеличение ресурсов, которые можно было разграбить, привело к росту количества грабежей.

Потребовались тысячелетия, чтобы полностью проявился смысл сельскохозяйственной революции. В течение долгого времени малочисленные популяции земледельцев в регионах с умеренным климатом могли жить так же, как их предки, занимавшиеся собирательством. Там, где было достаточно земли и осадков, крестьяне собирали урожай в небольших масштабах без особого насильственного вмешательства. Но по мере роста численности населения в течение нескольких тысяч лет фермеры даже в малонаселенных регионах стали подвергаться нерегулярным грабежам, в результате которых у них иногда даже не хватало семян для посадки урожая на следующий год. Конкурентный грабеж, или беспредел, был возможен, поскольку существовали незащищенные сообщества, живущие без какой-либо специализированной организации, монополизирующей насилие.

С течением времени логика насилия, присущая сельскому сектору, распространялась на все более обширную территорию. Количество регионов, где земледелие и скотоводство могли продолжаться без вмешательства правительства, сократилось до нескольких действительно отдаленных областей. Кафирские районы Афганистана, если привести крайний случай, сопротивлялись навязыванию правительства до последнего десятилетия девятнадцатого века. Но при этом они на столетия раньше превратились в довольно воинственное общество, организованное по родственным признакам. Такие механизмы были не в состоянии мобилизовать силы в больших масштабах. Пока британцы не принесли в регион современное оружие, кафиры оставались независимыми в своих отдаленных долинах Башгал и Вайгал, потому что их редуты были защищены особенностями рельефа, высокими горами и пустынями, которые стояли между ними и завоевателями извне.

Со временем основная логика сельскохозяйственной революции наложила свой отпечаток на общества, где развивалось земледелие. Земледелие резко увеличило размеры человеческих сообществ. Примерно десять тысяч лет назад начали возникать города. Несмотря на их крошечный по сегодняшним меркам размер, они были центрами первых "цивилизаций" – термин, производный от civit, что на латыни означает "гражданство" или "жители города". Поскольку сельское хозяйство создало основу для грабежа и защиты, оно также вызвало нужду в инвентарном учете. Вы не сможете собирать налоги, если не можете вести учет и выдавать квитанции. Символы, использовавшиеся в бухгалтерской книге, стали зачатками письменности – новшества, которого не было у охотников и собирателей.

Земледелие также расширило горизонт проблем, которые человек должен был решать. Охотничьи группы жили в непосредственном временном горизонте. Они редко ввязывались в проекты, которые длились более нескольких дней. Но посев и сбор урожая занимал месяцы. Занимаясь проектами, рассчитанными на более длительный срок, фермеры обращают свой взор на звезды. Подробные астрономические наблюдения были необходимым условием для составления альманахов и календарей, которые служили руководством, когда лучше сажать и собирать урожай. С появлением земледелия горизонты охотников расширились.

СОБСТВЕННОСТЬ

Переход к оседлому сельскохозяйственному обществу привел к появлению частной собственности. Очевидно, что никто не будет довольствоваться тем, чтобы трудиться весь вегетационный период и вырастить урожай, только для того, чтобы кто-то другой пришел и собрал плоды его труда. Идея собственности возникла как неизбежное следствие земледелия. Но ясность концепции частной собственности была ослаблена логикой насилия, которая также сопровождала внедрение земледелия. Появление собственности было спровоцировано тем, что мегаполитическая власть отдельных людей уже не была такой равной, как в первобытных обществах, где каждый здоровый взрослый мужчина был не менее хорошо вооруженным охотником, чем все остальные. Земледелие породило специализацию на насилии. Именно потому, что было что украсть, сельское хозяйство делало выгодными вложения в более совершенное оружие. Результатом этого стало воровство, в значительной степени высокоорганизованное.

Теперь сильные мира сего смогли организовать новую форму хищничества: монополию на насилие, или правительство. Это резко сегрегировало общество, создавая совершенно разные условия для тех, кто получал выгоду от грабежа, и для массы бедняков, обрабатывавших поля. Те немногие, кто контролировал военную мощь, теперь могли разбогатеть вместе с теми, кто находил у них расположение. Богопомазанные самодержцы и их союзники, различные мелкие местные властители, правившие первыми ближневосточными государствами, пользовались гораздо более близкими к современным формами собственности, чем огромная масса людей, трудившихся под их началом.

Конечно, считать различие между частным и общественным богатством в ранних сельскохозяйственных обществах – это анахронизм. Правящий царь имел в своем распоряжении все ресурсы государства, которые трудно было отличить от владения обширным поместьем. Как и в феодальный период европейской истории, вся собственность находилась под властью высших князей. Те, кто находился ниже по иерархической лестнице, считали, что их собственность может быть отнята по прихоти правителя.

Тем не менее, раз властитель не был ограничен законом, это вовсе не означало, что он мог позволить себе отбирать у других все, что ему заблагорассудится. Расходы и польза влияли на свободу фараона так же, как сегодня они влияют на премьер-министра Канады. И фараон был гораздо более стеснен, чем современные лидеры, трудностями, связанными с транспортом и коммуникациями. Простое перемещение добычи из одного места в другое, особенно когда добыча представлена, в основном, в виде сельскохозяйственной продукции, влекло за собой большие потери – как от порчи, так и от воровства. Увеличение числа сановников, проверяющих друг друга, уменьшило потери от хищений, но увеличило общие накладные расходы, которые должен был нести фараон. Децентрализованная власть, которая при определенных обстоятельствах оптимизировала производство, также породила более сильные местные власти, которые иногда расцветали в полноценных соперников династического контроля. Даже восточные деспоты отнюдь не были вольны делать все, что им заблагорассудится. У них не было выбора, кроме как признать баланс грубой силы таким, каким они его обрели.

Хотя все, включая богатых, подвергались произвольной экспроприации, некоторые все же смогли сохранить ту или иную  собственность. Тогда, как и сейчас, государство направляло большую часть своих доходов на общественно-полезные работы. Такие проекты, как ирригационные системы, религиозные памятники и склепы для королей, давали возможность архитекторам и ремесленникам получать доход. Некоторые хорошо обеспеченные люди смогли собрать в своих руках частную собственность значительных масштабов. Вы знали, что большая часть сохранившихся клинописных табличек из Шумера, ранней месопотамской цивилизации, фиксирует различные торговые акты, большинство из которых связаны с передачей прав собственности?

В ранних сельскохозяйственных обществах существовала частная собственность, но она редко находилась у нижней части социальной пирамиды. Подавляющее большинство населения составляли крестьяне, которые были слишком бедны, чтобы накопить достаточно богатств. На самом деле, за редким исключением, большинство крестьян вплоть до наших дней были настолько бедны, что им постоянно угрожала смерть от голода в любой момент, когда засуха, наводнение или нашествие вредителей снижали урожайность. Поэтому крестьяне должны были организовывать свои дела таким образом, чтобы минимизировать риски в неурожайные годы. В бедных слоях общества существовала более примитивная организация собственности. Это увеличивало шансы на выживание за счет лишения возможности для большинства накопить капитал и подняться в экономической системе.

Крестьянское страхование

Формой этой сделки стало принятие того, что антропологи и социальные историки называют "закрытой деревней". Почти каждое крестьянское общество в досовременные времена имело в качестве основной формы экономической организации "закрытую деревню". В отличие от более современных форм экономической организации, в которых индивиды стараются иметь дело со множеством покупателей и продавцов на открытом рынке, домохозяйства закрытой деревни объединялись и действовали как неформальная корпорация или большая семья, не на открытом рынке, а в закрытой системе, где все экономические сделки деревни, как правило, заключались с одним монополистом – местным помещиком или его агентами среди деревенских старост. Деревня в целом заключала договор с землевладельцем, обычно за оплату натурой, за львиную долю урожая, а не за фиксированную арендную плату. Пропорциональная арендная плата означала, что арендодатель брал на себя часть риска неурожая. Конечно, арендодатель забирал большую часть потенциальной прибыли. Арендодатели также обычно предоставляли семена.

Такая практика свела к минимуму опасность голода. Она требовала, чтобы помещик, а не крестьянин, сберегал непропорционально большую долю своей части урожая. Поскольку в прошлом урожайность во многих районах была ужасающе низкой, на каждые три собранных семени приходилось сажать два. В таких условиях неурожай означал бы массовый голод. Крестьяне рационально предпочитали соглашение, которое требовало бы от помещика инвестировать в их выживание. Покупая по монопольным ценам, продавая дешево и предоставляя помещику труд в натуральной форме, крестьяне повышали свои шансы на выживание. Аналогичный импульс побудил типичного крестьянина в закрытой деревенской экономике отказаться от надежного владения недвижимостью. Отдавая себя на милость деревенского старосты, крестьянская семья повышала свои шансы на получение выгоды от регулярного перераспределения полей. Нередко староста забирал лучшие поля для себя и своих любимчиков. Но это был риск, с которым крестьяне были вынуждены мириться, чтобы пользоваться страховкой выживания, которую обеспечивала смешанная деревенская собственность на поля. В те времена, когда урожайность была катастрофически низкой, разница в условиях выращивания на полях, расположенных в ста ярдах друг от друга, могла стать разницей между голодом и выживанием. Крестьяне часто выбирали тот вариант, который снижал риск упадка даже ценой отказа от надежды на рост благосостояния.

В целом, нежелание рисковать было характерно для всех групп, действовавших на грани выживания. Сама проблема выживания в предсовременных обществах всегда ограничивала поведение бедных. Интересная особенность подобного неприятия риска, раскрытая в книге Великая расплата, заключается в том, что оно сократило диапазон мирного экономического поведения, которое было социально разрешено людям. Табу и социальные ограничения сдерживали эксперименты и инновационное поведение, даже ценой отказа от потенциально выгодных улучшений в устоявшихся способах ведения дел. Это было рациональным отражением того факта, что эксперименты увеличивают вариабельность результатов. Большая вариативность означает не только потенциально большие выигрыши, но и более зловещие, потенциально губительные потери для тех, кто находится на грани выживания. Большая часть культурной энергии несчастных фермерских обществ всегда была направлена на подавление экспериментов. Эти репрессии, по сути, настигли их в силу отсутствия страховых полисов. Если бы у них была страховка или достаточные сбережения для самострахования своих экспериментов, такие сильные социальные табу не понадобились бы для обеспечения выживания.

Культура – это не вопрос вкуса, а система адаптации к конкретным обстоятельствам, которые могут оказаться неуместными или даже контрпродуктивными в других условиях. Люди живут в самых разных местах обитания. Большое количество потенциальных ниш, в которых мы живем, требует вариаций в поведении, которые слишком сложны для инстинктивного подхода. Таким образом, поведение культурно запрограммировано. Во многих сельскохозяйственных обществах для подавляющего большинства людей культура программировала не более чем на выживание в условиях, при которых роскошь участия в открытых рынках была уготована не каждому.

Личные способности и личный выбор – индивидуальное "стремление к счастью" в современном смысле – подавлялись табу и социальными ограничениями, которые всегда были наиболее ярко выражены среди бедных. Вытеснить такие ограничения в обществах с ограниченной производительностью было вовсе непросто. Когда и если производительность сельского хозяйства была выше, например, в Древней Греции, то случались небольшие мегаполитические революции. Собственность приобретала более современные формы. Появился "аллод", или свободная собственность. Земли, как правило, арендовались за фиксированную плату, и арендатор брал на себя экономический риск, а также большую часть прибыли, если урожай был хорошим. Более высокие сбережения позволяют самостраховаться от более рискованного поведения. В таких условиях йомены могли подняться выше ранга крестьянства, а иногда даже накопить собственное состояние.

Тенденция к развитию более рыночных прав собственности и отношений вблизи вершины экономической иерархии или, в более редких случаях, во всей экономике, по мере выхода общества из бедности, является важной характеристикой социальной организации. Не менее важно отметить, что наиболее распространенная организация сельскохозяйственного общества исторически была по сути феодальной, с рыночными отношениями наверху и закрытой деревенской системой внизу. Почти во всех предсовременных сельскохозяйственных обществах огромная масса крестьян была привязана к земле. До тех пор, пока производительность сельского хозяйства оставалась низкой, или же повышение производительности зависело от доступа к централизованным ирригационным системам, свобода и права собственности отдельных фермеров, находящихся внизу иерархии, оставались минимальными. В таких условиях преобладали феодальные формы собственности. Земля находилась в аренде, а не в свободном владении. Как правило, права продажи, дарения и наследования были ограничены.

Феодализм в его различных формах был не только ответом на постоянно присутствующий риск хищнического насилия. Он также был реакцией на ужасающе низкие показатели производительности труда. В земледельческих обществах эти два понятия, как правило, шли рука об руку. Каждое из них часто вносило свой вклад в другое. Когда государственная власть рушилась, права собственности и благосостояние, как правило, также уменьшались. Падение производительности тоже имело тенденцию к подрыву авторитета. Хотя не каждая засуха или неблагоприятное климатическое изменение приводили к разрушению государственной власти, многие из них имели печальные последствия.

ФЕОДАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1000 ГОДА

Так было с преобразованиями 1000 года, которые положили начало феодальной революции. В то время мегаполитические и экономические условия существенно отличались от тех, которые мы привыкли считать характерными для Средневековья. В первые несколько веков после падения Рима экономика Западной Европы переживала упадок. Германские королевства, укоренившиеся на территориях бывшей Римской империи, взяли на себя многие функции римского государства, но на сравнительно менее амбициозном уровне. Инфраструктура более или менее оставалась неухоженной. С течением веков мосты и акведуки приходили в упадок и становились непригодными для использования. Римская монета еще использовалась, но практически исчезла из обращения. Рынки земли, процветавшие в римские времена, практически угасли. Города, которые были центрами римской администрации, практически исчезли вместе с налоговой властью государства. Та же участь постигла и почти все остальные атрибуты цивилизации.

"Темные века" были названы так неспроста. Грамотность стала настолько редким явлением, что любой, кто обладал способностью читать и писать, мог рассчитывать на иммунитет от судебного преследования практически за любое преступление, включая убийство. Художественные, научные и инженерные навыки, которые были высоко развиты в римские времена, исчезли. От строительства дорог до прививки лозы и фруктовых деревьев – Западная Европа перестала использовать многие методы, которые когда-то были хорошо известны и повсеместно применялись. Даже такое древнее приспособление, как гончарный круг, исчезло во многих местах. Сократилась добыча руды. Металлургия пошла на спад. Ирригационные сооружения в Средиземноморском регионе обрушились из-за пренебрежения. Как заметил историк Жорж Дюби, "в конце шестого века Европа была глубоко нецивилизованным местом". Хотя во время правления Карла Великого в 800 году произошло краткое возрождение центральной власти, вскоре после его смерти все снова пришло в упадок.

Удивительным следствием этой унылой картины стал тот факт, что распад Римского государства, вероятно, улучшил уровень жизни мелких фермеров на несколько столетий. Германские королевства, доминировавшие в Западной Европе в эпоху Темных веков, вобрали в себя некоторые относительно простые социальные черты, характерные для племен их предков, например, юридическое равенство свободных землевладельцев. Как следствие, мелкие фермеры в Темные века были гораздо свободнее, чем в феодальные века. Из этого также можно сделать вывод, что они были более процветающими. Как мы анализировали выше, исследуя логику форм собственности в различных условиях производительности, свободная собственность исторически шла рука об руку с относительным процветанием мелких фермеров. Закрытые деревни и феодальные формы собственности возникали там, где способность мелких фермеров зарабатывать на жизнь стояла под вопросом.

Конечно, фактический крах торговли во времена Темных веков стоил мелким фермерам выгод от торговли и преимуществ более широких рынков. Гибель городов подорвала денежную экономику, но это также означало, что сельское население больше не было призвано поддерживать сокрушительное бремя бюрократии. Как писал Ги Буа, римский город был паразитическим сообществом, а не центром производства: "В римский период доминирующей функцией города был политический порядок. Он жил в основном за счет доходов, поступавших в него из окрестностей посредством земельного налога… Город, по сути, практически ничего не производил на благо окружающей сельской местности". Крах римской власти в значительной степени освободил крестьян в сельской местности от налогов. У них отнимали "от одной четверти до одной трети валового продукта земли, не считая различных поборов, которым подвергались мелкие и средние землевладельцы". Налоги были настолько обременительными (и иногда приводились в исполнение казнями), что дезертирство владельцев имущества было широко распространено. Варвары милостиво разрешили отменить эти налоги.

Agri Deserti*

* agri deserti — “заброшенные земли”. Этот термин применялся по отношению к землям, которые когда-то обрабатывались, но в позднеимперский период перестали использоваться. Теперь они рассматривались с податной точки зрения как земли, которые не приносят и, вероятно, никогда не приносили дохода императорскому фиску.

В результате завоеваний варваров бремя государственного управления было настолько уменьшено, что у бедняков появилась возможность получить свободную собственность и сохранить ее. Некоторые из agri deserti, оставленные владельцами, спасавшимися от хищнического налогообложения в последние годы существования Римской империи, были возвращены в оборот. Несмотря на грубые обстоятельства того времени и тот факт, что урожайность была смехотворно низкой по современным меркам, Темные века были периодом относительного процветания для мелких землевладельцев Европы. На самом деле, они находились в лучшем положении, чем окажутся в последующие времена вплоть до современной эпохи. Во-первых, было меньше рабочих рук для обработки плодородной земли, большие участки исключались из оборота. Чума, войны и покидание земель владельцами, бежавшими из разрушающейся Римской империи, привели к значительному обезлюдению ранее возделываемых территорий. Еще одно преимущество, которым пользовались мелкие фермеры в Темные века, возникло в результате принятия в шестом веке новой сельскохозяйственной технологии: тяжелого плуга, часто устанавливаемого на колесах. Используемая в тандеме с усовершенствованной упряжью, которая позволяла крестьянам использовать несколько волов, новая технология значительно облегчила расчистку поросших лесом угодий в Северной Европе.

В таких условиях рынок земли сжался почти до предела. Новые земли для ведения сельского хозяйства можно было получить, просто расчистив их и поделившись частью каждого нового участка с местными властями. Этот процесс, известный как ассартинг (буквально, расчистка лесов), обеспечил удобную предпосылку для роста населения в течение многих веков после падения Рима. Ассартинг стал особенно привлекательным в малонаселенных северных регионах после того, как более высокие температуры в восьмом веке сделали земледелие более продуктивным.

Вожди германских племен, завоевавших бывшие римские территории, стали крупными землевладельцами. Большинство остального населения занималось земледелием на небольших участках, но в условиях, сильно отличающихся от тех, которые возникли позже при феодализме. Более состоятельные землевладельцы, или хозяева, составляли около 7-10 процентов населения. Похоже, что до 1000 года две трети сельских жителей в типичном районе Франции были свободными землевладельцами. Им принадлежало около половины всей обрабатываемой земли. Крепостных было мало. Колоны, или фермеры-арендаторы, составляли не более 5% населения. Рабство сохранялось, но в гораздо меньших масштабах, чем в римские времена. Военная защита германских королевств-преемников Рима осуществлялась всеми свободными мужчинами, которые собирались для ношения оружия по призыву местного представителя короля, графа. Даже "мелкие и средние собственники" должны были объединиться и послать одного из них сражаться в пехоте. В Питрском эдикте Карл Лысый приказал всем, кто мог себе это позволить, собираться на битву верхом. Папа Григорий II попытался продвинуть этот военный императив столетием ранее, запретив в 732 году употребление человеком конины. Но в то время еще было мало различий в статусе или законе между пехотой свободных землевладельцев и кавалерией. Все свободные люди участвовали в местных судебных собраниях и могли обращаться за разрешением споров к графу – должности, существовавшей с позднеримских времен. Дворянства как такового не было.

"В 980-е годы на горизонте внезапно появилось социальное явление, новое в своей массовости: нисходящая социальная мобильность. Первыми его жертвами стали мелкие держатели аллодов".

— ГИ БУА

Однако с наступлением Темных веков произошло несколько событий, которые дестабилизировали отношения, сохранявшие независимость фермеров и землевладельцев в германских королевствах, унаследовавших власть после падения Рима:

1. Население постепенно восстанавливалось, оказывая все большее давление на использование земли.

В течение нескольких веков большая часть наиболее плодородных из невостребованных земель была введена в оборот, особенно выросла Северная Европа. Рост числа фермеров по отношению к количеству земли привел к тому, что труд каждого фермера стал стоить меньше. Большинство земельных владений разбивались на все более мелкие участки в результате наследования. Во времена Темных веков дети, как правило, делили поровну имущество своих родителей. Дробление владений в период роста численности населения привело к тому, что земля снова стала стоить дорого, и к середине десятого века вновь возникли активные земельные рынки.

2. В последние десятилетия десятого века температура внезапно понизилась, что ухудшило сельскохозяйственное производство. Три последовательных неурожая привели к сильному голоду с 982 года по 984 год. После очередного неурожая в 994-995 годах снова наступил голод. Затем, в 997 году проблема падения урожайности усугубилась чумой, которая с особой силой ударила по мелким семейным хозяйствам, поскольку у мелких землевладельцев не было ресурсов, чтобы заменить труд погибших членов семьи. Эти сгруппированные неурожаи и катастрофы поначалу привели к тому, что фермеры погрязли в долгах. Когда доходность не восстановилась, они не смогли выплачивать свои земельные кредиты.

3. Силовые отношения постепенно дестабилизировались из-за растущего значения тяжелой кавалерии. Средневековый историк Франсис Гис описывает превращение закованного в броню кавалериста в средневекового рыцаря:

Изначально бывший личностью посредственного статуса, возвышавшейся над крестьянином лишь благодаря дорогому коню и доспехам, рыцарь постепенно улучшал свое положение в обществе, пока не стал частью дворянства. Хотя рыцари оставались низшим сословием высшего класса, рыцарство приобрело уникальную черту, которая сделала его почетным – званием, ценимым высшим дворянством и даже королевской властью. Этот престиж был в первую очередь результатом политики церкви, направленной на христианизацию рыцарства путем освящения церемонии посвящения в рыцари и создания кодекса поведения, известного как рыцарство, который, возможно, чаще нарушался, чем соблюдался, но оказывал неоспоримое влияние на мысли и поведение потомков.

Как мы рассказывали в Великой расплате, изобретение стремени дало вооруженному рыцарю на коне грозное атакующее преимущество. Теперь он мог атаковать на полной скорости и не быть выброшенным из седла от удара своим копьем по цели. Военная ценность тяжелой кавалерии еще более возросла благодаря азиатскому изобретению, проникшему в Западную Европу в десятом веке, – железной подкове с гвоздями. Это еще больше повышало выносливость лошади в пути. Повышению эффективности вооруженного рыцаря также способствовало седло, которое облегчало владение тяжелым оружием, шпора и бич, который позволял всаднику управлять лошадью одной рукой во время боя. В совокупности эти, казалось бы, незначительные технологические новшества резко обесценили военное значение мелких землевладельцев, которые не могли позволить себе содержать боевых коней и вооружаться. Самые дешевые из лошадей, специально выведенных для войны (большие скаковые лошади, известные как дестриеры), стоили четыре вола или сорок овец. Более дорогие боевые кони стоили десять волов или сто овец. Броня также стоила сумму, эквивалентную цене шестидесяти овец – ни один мелкий владелец не мог себе такого позволить.

4. Тот факт, что похолодание, неурожаи, голод и чума произошли в преддверии 1000 года, также сыграл свою роль в формировании поведения. Многие люди были убеждены, что конец света или второе пришествие уже близко. Благочестивые или напуганные землевладельцы, большие и малые, отдавали свои земли Церкви, готовясь к апокалипсису.

"Только бедняк продает землю"

Неустойчивая обстановка конца десятого века подготовила почву для феодальной революции. В совокупности неурожаи и катастрофы изначально привели к тому, что фермеры погрязли в долгах. И когда урожайность не восстановилась, землевладельцы оказались в безвыходном положении. Рынки всегда оказывают наибольшее давление на самых слабых держателей. Действительно, это часть их достоинства. Они способствуют повышению эффективности, изымая активы из слабых рук. Но в Европе конца десятого века натуральное хозяйство было практически единственным занятием. Семьи, потерявшие свои земли, лишились единственного средства к существованию. Столкнувшись с такой непривлекательной перспективой, многие или большинство свободных крестьян решили отдать свои поля во время феодальной революции. По словам Ги Буа, "единственным надежным способом для крестьянина удержать землю, которую он обрабатывал, было передать ее в собственность церкви, чтобы он мог сохранить ее узуфрукт". Другие уступали часть или всю свою землю более состоятельным фермерам, к которым они испытывали доверие, либо дружественным соседям или родственникам.

Передача собственности осуществлялась при условии, что фермер, его семья и его потомки останутся обрабатывать поля. Бедные крестьяне также должны были пользоваться взаимной поддержкой более значительных владельцев, теперь уже "дворян", которые могли позволить себе лошадей и доспехи, и таким образом обеспечить защиту расширенным владениям. Такую сделку можно рассматривать с точки зрения нового крепостного как промежуточный пункт между продолжением экономического владения и лишением права собственности. Чаще всего это была выгодная сделка, от которой он не мог отказаться.

Падение производительности не только поставило бедных фермеров перед отчаянной экономической дилеммой; оно также спровоцировало всплеск хищнического насилия, которое подорвало безопасность собственности. Те, у кого не было средств, чтобы урвать долю из предлагаемого неадекватного наличия лошадей и фуража, внезапно обнаружили, что они и их имущество уже не в безопасности. Если выразить их дилемму в современных понятиях, то она выглядит как необходимость немедленного снабжения себя новым видом оружия стоимостью 100,000 долларов. Если вы не можете заплатить эту цену, вы будете жить по милости тех, кто может себе это позволить.

В течение нескольких лет способность короля и судов обеспечивать порядок рухнула. Любой, у кого были доспехи и лошадь, теперь мог жить по своим законам. В результате получилась версия Бегущего по лезвию конца десятого века – всеобщие столкновения и грабеж, которые официальные власти были не в силах остановить. Грабеж и нападения вооруженных рыцарей нарушили сельскую жизнь. Однако отнюдь не очевидно, что все жертвы этого грабежа были бедняками. Напротив, пожилые, физически слабые или плохо подготовленные люди среди крупных землевладельцев представляли собой более привлекательные мишени. У них было чем поживиться.

Не случайно все произошло в тот самый момент, когда холод, голод и чума привели к сокращению ресурсов. Мегаполитические условия, способствующие развалу власти, сложились уже давно. Однако их потенциал по изменению властных отношений в обществе не был реализован до тех пор, пока не разразился кризис. Неурожаи и голод, похоже, его и вызвали. Хотя точную последовательность событий восстановить трудно, представляется, что мародерство было спровоцировано, по крайней мере частично, отчаянным положением. Как только насилие вырвалось на свободу, стало очевидно, что никто не сможет мобилизовать силы, чтобы остановить его. Подавляющее большинство плохо вооруженных крестьян, конечно, мало что могли сделать. Один вооруженный рыцарь на коне мог одолеть даже десятки пеших крестьян. Свободные крестьяне, как и официальные власти, короли со своими графами, были не в силах предотвратить захват местных земель вооруженными воинами.

"Мир Божий"

В этих отчаянных условиях церковь помогла запустить феодализм своими усилиями по заключению перемирия в сельской местности, охваченной насилием. Историк Ги Буа описал ситуацию следующим образом: "Бессилие политических властей было таково, что Церковь выступила вместо них в попытке восстановить порядок, в движении, известном как ‘Мир Божий’ (Pax Dei). ‘Мир Божий’ провозгласил ряд запретов, которые были санкционированы анафемами; многие ‘собрания мира’ принимали виды воинских клятв. Движение зародилось во французском Миди (Собор в Шарру в 989 году, Собор в Нарбонне в 990 году), затем постепенно распространилось…"

Сделка, которую заключила церковь, подразумевала признание господства вооруженных рыцарей в местных сообществах в обмен на прекращение или смягчение насилия и грабежей. Земельные титулы, записанные после всплеска насилия в конце X века, внезапно стали содержать титул "nobilis" или "miles" в качестве указания на лордство. Дворянство как отдельное сословие возникло в результате феодальной революции. Сделки с недвижимостью, записанные на тех же лиц всего несколькими годами ранее, не содержали таких различий. Учитывая падение производительности и экономическую незащищенность мелких землевладельцев, мегаполитическая власть вооруженных рыцарей неизбежно привела к феодальному владению собственностью. К концу первой четверти одиннадцатого века йомены-фермеры практически исчезли. Их свободные владения сократились до незначительной части от прежнего объема, и теперь они работали на себя лишь часть дня. Мелкие фермеры или их потомки были крепостными, которые проводили большую часть своего времени, работая в поместьях феодалов, светских и церковных.

Разрушение порядка, сопровождавшее феодальную революцию, привело к изменениям в поведении, которые укрепили феодализм. Среди них был и всплеск строительства замков. Впервые замки появились как примитивные деревянные сооружения на северо-западе Европы после набегов викингов в девятом веке. Первоначально они были командными центрами для каролингских чиновников, но после феодальной революции стали наследственными владениями. Эти ранние редуты были гораздо более примитивными, чем те, которые появились позже, но, тем не менее, их было трудно атаковать. После возведения замки разрушались лишь с приложением больших усилий. По мере того, как они начали усеивать сельскую местность, замки делали все более неправдоподобной возможность короля или его графов эффективно противостоять местному верховенству лордов.

Вклад церкви в производительность труда

Феодализм был ответом сельскохозяйственного общества на разрушение порядка в период низкой производительности труда. На ранних стадиях феодализма церковь играла важную и экономически продуктивную роль. Среди вкладов церкви:

1. В условиях, когда военная власть была децентрализована, Церковь обладала уникальными возможностями для поддержания мира и разработки правил порядка, которые выходили за рамки раздробленных местных суверенитетов. Это работа, которую была не в состоянии выполнить ни одна светская власть. Наблюдения великого религиозного авторитета А. Р. Рэдклиффа-Брауна имеют непосредственное отношение к данному вопросу. Он отметил, что "социальная функция религии не зависит от ее истинности или ложности". Даже те, которые "абсурдны и отвратительны, как, например, религии некоторых диких племен, могут быть важными и эффективными частями социального механизма". Это, безусловно, относится и к церкви на ранних стадиях феодализма. Она помогла создать правила, как это может только религия, правила, которые позволяли людям преодолевать ловушки стимулов и поведенческие дилеммы. Некоторые из них были моральными дилеммами, характерными для всей человеческой жизни. Но другие были местными дилеммами, уникальными для преобладающих мегаполитических условий. Средневековая церковь сыграла особую роль в восстановлении порядка в сельской местности в последние годы десятого века. Оказывая религиозную и церемониальную поддержку местным властям, церковь снижала затраты на создание местных (хоть и слабых) монополий на насилие. Помогая таким образом установить порядок, церковь способствовала созданию условий, которые в конечном итоге привели к более стабильным конструкциям власти.

Церковь еще долгое время продолжала играть свою роль в усмирении частных войн и эксцессов насилия, которые в противном случае не могли быть сдержаны гражданскими властями. Относительная важность церкви по сравнению со светскими властями отражена в том, что к одиннадцатому веку основным административным делением власти в большей части Западной Европы стал приход, а не старые деления гражданской власти, ager (пашня) и pagus (город), которые сохранялись с римских времен до Темных веков.

2. Церковь была главным источником сохранения и передачи технических знаний и информации. Церковь спонсировала университеты и обеспечивала минимальное образование, которым пользовалось средневековое общество. Церковь также предоставила механизм для воспроизведения книг и рукописей, включая почти всю современную информацию о земледелии и сельском хозяйстве. Скрипторий бенедиктинских монастырей можно понимать как технологию, альтернативную печатным станкам, которых тогда еще не существовало. Как бы не были дороги и неэффективны скриптории, они были практически единственным механизмом воспроизведения и сохранения письменных знаний в феодальный период.

3. Отчасти потому, что руководители церкви были грамотными, она много сделала для повышения производительности европейского сельского хозяйства, особенно на ранних стадиях феодализма. До тринадцатого века почти все управляющие фермами светских лордов были неграмотными и вели учет с помощью сложного набора знаков. Какими бы проницательными фермерами они ни были, они были не в состоянии извлечь выгоду из любого усовершенствования методов производства, которое они не могли изобрести сами или увидеть собственными глазами. Поэтому церковь была необходима для улучшения качества зерна, фруктов и племенного скота. Благодаря своим обширным владениям на всем европейском континенте Церковь могла отправлять наиболее продуктивные семена и племенной скот в те регионы, где производство отставало. Спрос на церемониальное вино в Северной Европе заставил монахов экспериментировать с более выносливыми сортами винограда, которые могли выжить в более холодном климате. Церковь также помогла повысить производительность средневекового сельского хозяйства другими способами. Многие нерентабельные небольшие участки, переданные церкви во время феодальной революции, были реконфигурированы, что облегчило их обработку. Церковь также предоставляла вспомогательные услуги, необходимые небольшим фермерским общинам. Во многих районах мельницы, принадлежащие церкви, мололи зерно в муку.

4. Церковь взяла на себя многие функции, которые сегодня поглощены государством, включая обеспечение общественной инфраструктуры. Это часть того, как Церковь помогла преодолеть то, что экономисты называют "трагедией общин" в эпоху раздробленной власти. Особые религиозные ордена раннесредневековой церкви посвятили себя прикладным инженерным задачам, таким как открытие дорог, восстановление разрушенных мостов и ремонт обветшавших римских акведуков. Они также расчищали землю, строили дамбы и осушали болота. Новый монашеский орден, карфузианцы, вырыли первый "артезианский" колодец в Артуа, Франция.

Используя ударное бурение, они вырыли небольшое отверстие достаточной глубины, чтобы создать колодец, не нуждающийся в насосе. Орден цистерцианцев взялся за строительство и поддержание в рабочем состоянии ненадежных морских стен и дамб в странах низины Европы. Фермеры передавали землю цистерцианским монастырям, а затем арендовали ее обратно, при этом монахи брали на себя всю ответственность за содержание и ремонт. Цистерцианцы также возглавили разработку машин, приводимых в движение водой, которые были приняты для таких широко распространенных целей, как "измельчение, подъем, шлифование и прессование". Монастырь Клерво прорыл канал длиной в две мили от реки Об. Церковь также впряглась в строительство новых дорог и мостов там, где населенные пункты переместились за пределы старых римских гарнизонных дорог. Епископы давали индульгенции местным лордам, которые строили или ремонтировали переправы через реки и содержали хосписы для путешественников. Орден монахов, основанный святым Бенезетом, Freres Pontifes, или "Братья моста", построил несколько самых длинных мостов, существовавших в то время, включая Pont d'Avignon – массивное двадцатиарочное сооружение через Рону с совмещенной часовней и пунктом сбора пошлины. Даже Лондонский мост, простоявший до XIX века, был построен капелланом и частично финансировался за счет взноса в 1000 марок от папского легата.

5. Церковь также поспособствовала зарождению более сложного рынка. Строительство соборов, например, отличается по своему характеру от общественной инфраструктуры, такой как мосты и акведуки. В принципе церковные сооружения использовались только для проведения религиозных служб, а не в качестве торговых лотков. Однако не следует забывать, что строительство церквей и соборов способствовало созданию и углублению рынков для многих ремесленных и инженерных навыков. Подобно тому, как военные расходы национальных государств во время холодной войны непреднамеренно способствовали появлению интернета, строительство средневековых соборов привело к появлению косвенных результатов другого рода, к появлению коммерции. Церковь была основным заказчиком у людей строительных профессий и ремесленников. Церковные закупки серебра для причастия, канделябров и произведений искусства для украшения церквей помогли создать рынок предметов роскоши, который в противном случае  не существовал бы вовсе.

Во многих отношениях церковь помогала сдерживать жестокость насилия, развязанного вооруженными рыцарями во время и после "феодальной революции". Особенно в первые века феодализма Церковь внесла значительный вклад в повышение производительности крестьянского хозяйства. Это был важный институт, хорошо приспособленный к потребностям аграрного общества в конце Темных веков.

Уязвимость перед лицом насилия

В течение "тридцати или сорока лет жестоких беспорядков, феодальная революция 1000 года", как и падение Рима пятью веками ранее, была уникальным событием, вызванным сложным взаимодействием влияний. Однако в одном отношении триумф малихаминов (нечестивых людей) и притеснения, которые они терпели, прекрасно отражают существенную уязвимость сельскохозяйственного общества перед насилием. В отличие от первобытной фазы человеческого существования, земледелие стало квантовым скачком в организованном насилии и угнетении.

С самых ранних времен это отражалось в более воинственных культурах земледельческих народов. Богами ранних сельскохозяйственных обществ были боги осадков и наводнений, функции которых отражали озабоченность  этих обществ факторами, определяющими урожайность. Шлющий дождь или воду также часто был богом войны, к которому обращались самые первые цари, которые были, прежде всего, военачальниками. Тесная связь между земледелием и войной отразилась в религиозном воображении людей, чья жизнь была преобразована инновациями сельскохозяйственной революции. Изгнание из Эдемского сада можно рассматривать как образный рассказ о трансформации общества от собирательства к земледелию, от свободной жизни с пищей, собранной от щедрот природы без особого труда, к жизни, связанной с тяжелым трудом.

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

Земледелие направило человечество по совершенно новому пути. Первые земледельцы буквально посадили семена цивилизации. Результатом их труда стали города, армии, арифметика, астрономия, темницы, вино и виски, письменность, короли, рабство и война. Однако, несмотря на весь драматизм, который должно было привнести в жизнь земледелие, отход от первобытной экономики, похоже, с самого начала был крайне непопулярен. Свидетельство тому – история, сохраненная в Книге Бытия, где рассказывается об изгнании из рая. Библейская притча об Эдемском саде навевает воспоминания о той легкой жизни, которой наслаждался бродяга в пустыне. Ученые указывают, что слово "Эдем" происходит от шумерского слова, означающего "пустыня".

Переход от свободной и неусидчивой жизни в дикой природе к оседлой жизни в земледельческой деревне был предметом глубокого сожаления, выраженного не только в Библии, но и в продолжающейся обиде человечества на то, что оно встает утром и идет на работу. Как пишет Стивен Бойден в книге Западная цивилизация в биологической перспективе, новый образ жизни, который сопровождал земледелие, был "эводевиантным". До появления земледелия тысячи человеческих поколений жили, как Адам в Эдеме, по приглашению своего Создателя: "От всякого дерева в саду ты можешь есть свободно". Охотникам и собирателям не нужно было ухаживать за посевами, следить за стадом, платить налоги. Подобно бродягам, собиратели кочевали где им вздумается, мало работали и ни перед кем не отчитывались.

С земледелием начался новый образ жизни, причем на гораздо более жестких условиях. "Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб". Земледелие было тяжелой работой. Воспоминания о жизни до земледелия были воспоминаниями о потерянном рае.

В большей мере, чем они могли себе представить, фермеры создали новые условия, которые радикально изменили логику насилия. Не случайно в Книге Бытия Каин – первый убийца – назван "землепашцем". Действительно, в этом и заключается часть удивительной пророческой силы Библии – ее история была доверена пастухам, которые легко поняли, как земледелие создает рычаг для насилия. В нескольких стихах библейского рассказа заключена логика, на воспроизведение которой ушли тысячи лет. Фермерство было инкубатором споров. Земледелие создавало стационарный капитал в широких масштабах, повышая отдачу от насилия и резко увеличивая сложность защиты имущества. Фермерство впервые сделало и преступность, и правительство выгодными.

ГЛАВА 4: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПОЛИТИКИ

Параллели между старческим маразмом Святой Матери-Церкви и государства-няньки

"Я также верю и надеюсь, что политика и экономика перестанут быть столь важными в будущем, как это было в прошлом; придет время, когда большинство наших нынешних споров по этим вопросам будут казаться такими же тривиальными или бессмысленными, как теологические дебаты, в которых рассеивали свою энергию самые острые умы Средневековья".

— АРТУР КЛАРК

Разговоры о грядущей смерти политики могут показаться смешными или оптимистичными, в зависимости от вашего настроя. Однако именно к этому, скорее всего, и приведет информационная революция. Для читателей, выросших в век, пропитанный политикой, идея о том, что жизнь может протекать без нее, может показаться причудливой, равносильной утверждению, что человек может жить, просто поглощая питательные вещества из воздуха. Однако политика в современном смысле, как занятость контролем и рационализацией власти государства, является в основном современным изобретением. Мы считаем, что ей придет конец вместе с современным миром так же, как пришел конец клубку феодальных обязанностей и обязательств, которые занимали внимание людей в Средние века. Как отмечает историк Мартин ван Кревельд, в феодальный период "политики не существовало (само понятие еще не было изобретено и датируется только шестнадцатым веком)".

Мысль о том, что политика в привычной для нас форме не существовала до современного периода, может показаться удивительной, особенно если учесть, что Аристотель написал одноименное сочинение во времена Александра Македонского. Но присмотритесь. Слова, используемые в древних текстах, не обязательно являются современными понятиями. Аристотель также написал эссе под названием "Софистические опровержения" – термин, примерно такой же бессмысленный сегодня, как "Политика" в Средние века. Этого слова просто не было в употреблении. Его первое известное появление в английском языке датируется 1529 годом. Уже тогда слово "политика", по-видимому, было уничижительным, происходящим от старофранцузского слова politique, которое использовалось для описания "оппортунистов и временщиков". Потребовалось почти две тысячи лет, чтобы скрытое понятие Аристотеля приобрело привычное нам значение. Почему? Прежде чем современный мир смог применить слова Аристотеля по назначению, потребовались мегаполитические условия, которые резко повысили выгоду от насилия. Именно этого добилась пороховая революция, которую мы анализировали в Великой расплате. Она подняла выгоду от насилия намного выше прежних уровней. Это сделало вопрос о том, кто контролирует государство, более важным, чем когда-либо. Логично и неизбежно, что политика возникла из борьбы за контроль над резко ставшими ценными трофеями власти.

Политика началась пять веков назад с ранних стадий индустриализма. И сейчас она умирает. Повсеместное отвращение к политике и политикам охватило весь мир.

Это видно в новостях и спекуляциях на тему скрытых деталей дела Whitewater и плохо замаскированного убийства Винсента Фостера. Это видно в других многочисленных скандалах, касающихся президента Билла Клинтона. Это видно в сообщениях о хищениях, совершенных ведущими конгрессменами из почтового отделения Палаты представителей. Это видно по скандалам, приведшим к отставкам в окружении Джона Мейджора, и аналогичным скандалам во Франции, дошедшим до двух недавних премьер-министров: Эдуарда Балладюра и Алена Жюппе. Еще более крупные скандалы были раскрыты в Италии, где семикратный премьер-министр Джухо Андреотти предстал перед судом по обвинению в связях с мафией и заказе убийства журналиста-следователя Мино Пекорелли. Другие скандалы подмочили репутацию премьер-министра Испании Филипе Гонсалеса. Обвинения в коррупции стоили работы четырем японским премьер-министрам в первые пять лет 1990-х годов. Министерство юстиции Канады в письме швейцарским властям утверждает, что бывший премьер-министр Брайан Малруни получил откат за продажу самолетов Airbus компании Air Canada на сумму в 1.8 миллиарда канадских долларов.

Вилли Клаес, генеральный секретарь НАТО, был вынужден уйти в отставку из-за обвинений в коррупции. Даже в Швеции Мона Сахлм, заместитель премьер-министра, метящая на кресло премьера, была вынуждена уйти в отставку в связи с обвинениями в том, что она использовала государственные кредитные карты для покупки подгузников и других бытовых товаров. Почти везде, куда бы вы ни обратились в странах с развитыми государствами всеобщего благосостояния, которые когда-то считались хорошо управляемыми, люди ненавидят своих политических лидеров.

Презрение как опережающий индикатор

Моральное возмущение против коррумпированных лидеров – не единичный исторический феномен, а обычный предвестник перемен. Это происходит снова и снова, каждый раз, когда одна эпоха уступает место другой. Когда технологические изменения отделяют старые формы от новых движущих сил экономики, меняются моральные нормы, и люди начинают относиться к тем, кто управляет старыми институтами, со все большим презрением. Это общее отвращение часто начинает проявляться задолго до того, как люди выработают новую последовательную идеологию. Как мы уже писали, свидетельств артикулированного отказа от политики пока еще мало. Они проявятся позже. Большинству ваших современников еще не пришло в голову, что жизнь без политики возможна. Что мы имеем в последние годы двадцатого века, так это невнятное презрение.

Нечто подобное произошло в конце пятнадцатого века, но тогда под сокращение попала религия, а не политика. Несмотря на широко распространенную веру в "святость священства", как высшие, так и низшие чины духовенства относились к нему с величайшим презрением – совсем не так, как сегодня принято относиться к политикам и бюрократам. Было широко распространено мнение, что высшее духовенство было коррумпированным, мирским и продажным. И не без оснований. Несколько пап пятнадцатого века открыто имели бастардов. Низшие священнослужители пользовались еще меньшим уважением, поскольку они буквально множились по всей стране, выпрашивая милостыню и часто предлагая продать Божью благодать и прощение грехов любому, кто готов заплатить за это деньги.

За "ширмой поверхностного благочестия" скрывалась коррумпированная и все более неработоспособная система. Многие потеряли уважение к тем, кто ими управлял, задолго до того, как кто-то осмелился сказать, что ничего не работает. Жизнь, пропитанная религией, не делающая различий между духовным и мирским, исчерпала свои возможности. Ее конец был неизбежен задолго до того, как Лютер прибил свои тезисы на двери церкви в Виттенберге.

СВЕТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ

Мы считаем, что реакция против политики насыщения идет по аналогичному пути.

Гибель Советского Союза и отказ от социализма являются частью широкого процесса деполитизации, охватившего весь мир. Сейчас это наиболее очевидно в растущем презрении к тем, кто управляет мировыми правительствами. Лишь отчасти это вызвано осознанием того, что они коррумпированы и склонны продавать "индульгенции" от политических трудностей в обмен на взносы на избирательную кампанию или специальную помощь в торговле товарами для пополнения своих личных финансов.

Подобная реакция против политиков также вызвана растущим осознанием того, что многое претворенное ими в жизнь не только связано с большими затратами, но и бесполезно, точно так же, как организация очередного паломничества кающихся для шествия босиком по снегу или основание еще одного ордена монахов-мендикантов в конце пятнадцатого века мало что могли сделать для повышения производительности или снижения давления на уровень жизни.

Последние дни Святой Матери-Церкви

В конце Средневековья монолитная церковь как институт стала дряхлой и контрпродуктивной, что заметно контрастировало с ее позитивным экономическим вкладом пятью веками ранее. Как было сказано в предыдущей главе, в конце десятого века церковь сыграла ведущую роль в установлении порядка и содействии экономическому восстановлению после анархии, которая ознаменовала конец Темных веков. В то время церковь была необходима для выживания большого количества мелких землевладельцев и крепостных, которые составляли основную часть населения Западной Европы. К концу пятнадцатого века церковь стала основной препоной на пути к продуктивности. Бремя, которое она налагала на население, приводило к снижению уровня жизни.

Сегодня о национальном государстве можно сказать примерно то же самое. Это была необходимая адаптация к новым мегаполитическим условиям, созданным пороховой революцией пять веков назад. Национальное государство расширило сферу действия рынков и вытеснило разрозненные местные органы власти, пока более обширные торговые территории приносили большие доходы. Тот факт, что купцы почти повсюду в Европе спонтанно заключали союзы с монархом в центре, когда он маневрировал, чтобы укрепить власть, сам по себе является убедительным доказательством того, что национальное государство в его ранней форме было благоприятно для бизнеса. Оно помогло снять бремя, наложенное на торговлю феодальными помещиками и местными магнатами.

В мире, где отдача от насилия была высока и только росла, национальное государство было полезным институтом. Но пять веков спустя, когда данное тысячелетие подходит к концу, мегаполитические условия изменились. Отдача от насилия падает, а национальное государство, как и церковь в сумерках Средневековья, является анахронизмом, который стал тормозом роста и производительности.

Как и Церковь тогда, национальное государство сегодня исчерпало свои возможности. Оно банкрот, институт, доведенный до старческой крайности. Как и церковь в прошлом, оно служило доминирующей формой социальной организации в течение пяти веков. Пережив условия, которые привели к его появлению, оно созрело для падения. И оно падет. Технологии вызывают революцию в осуществлении власти, которая разрушит национальное государство так же уверенно, как пороховое оружие и печатный станок разрушили монополию средневековой церкви.

Если наши рассуждения верны, то на смену национальному государству придут новые формы суверенитета, некоторые из них будут исторически уникальны, некоторые будут напоминать города-государства и средневековые купеческие республики досовременного мира. То, что было устаревшим, снова станет новинкой после 2000 года. И то, что было немыслимо, станет обыденностью. По мере того, как масштаб технологий будет снижаться, правительства обнаружат, что они должны конкурировать за доходы, как корпорации, взимая за свои услуги не больше, чем их оценивают те, кто их и оплачивает. Все последствия этого изменения попросту невозможно себе представить.

ТОГДА И СЕЙЧАС

Нечто подобное можно было бы сказать и пятьсот лет назад, на рубеже пятнадцатого века. Тогда, как и сейчас, западная цивилизация стояла на пороге судьбоносной трансформации. Хотя почти никто не знал об этом, средневековое общество умирало.

Его смерть не была ни широко ожидаемой, ни очевидной. Тем не менее, преобладающим настроением было глубокое уныние. Это типично для конца эпохи, когда традиционные мыслители чувствуют, что все рушится, что "сокол не слышит сокольничего". Однако их умственная инерция часто слишком велика, чтобы понять последствия возникающих конфигураций власти. Средневековый историк Йохан Хейзинга высказывался о закате Средневековья следующим образом: "Летописцы пятнадцатого века почти все были обмануты, абсолютно недооценив свое время; от их внимания ускользнули реальные движущие силы".

Преданные мифы

Серьезные изменения в глубинной динамике власти обычно ставят в тупик традиционных мыслителей, поскольку они разоблачают мифы, которые рационализируют старый порядок, но не имеют реальной пояснительной силы. На закате Средневековья, как и сейчас, имел место особенно ощутимый разрыв между принятыми мифами и реальностью. Как сказал Хейзинга о европейцах конца пятнадцатого века, "Вся их система идей была пронизана вымыслом о том, что рыцарство правит миром". Современное представление о том, что миром правят голоса избирателей и конкурсы популярности, занимает близкое к этому место. Ни одно из этих утверждений не выдерживает тщательной критики.

Действительно, идея о том, что ход истории определяется демократическим подсчетом желаний, столь же глупа, как и средневековое представление о том, что он определяется разработанным кодексом манер под названием рыцарство.

Тот факт, что утверждение этого граничит с ересью, говорит о том, насколько традиционное мышление оторвано от реалистичного понимания динамики власти в позднеиндустриальном обществе. Этот вопрос мы подробно рассматриваем в данной книге. По нашему мнению, голосование было скорее следствием, чем причиной мегаполитических условий, которые привели к появлению современного национального государства. Массовая демократия и концепция гражданства процветали по мере развития национального государства. Они будут ослабевать по мере ослабления национального государства, вызывая в Вашингтоне не меньший ужас, чем вызывало ослабление рыцарства при дворе герцога Бургундского пятьсот лет назад.

ПАРАЛЛЕЛИ МЕЖДУ РЫЦАРСТВОМ И ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬЮ

Если вы сможете понять, как и почему значимость рыцарских клятв сошла на нет с переходом к индустриальной организации общества, вам удастся лучше понять, как гражданственность в привычном нам виде может исчезнуть в информационную эпоху. Обе выполняли схожую функцию. Они способствовали осуществлению власти в двух совершенно разных мегаполитических условиях.

Феодальные клятвы преобладали в то время, когда оборонительные технологии имели первостепенное значение, суверенитеты были раздроблены, а частные лица и корпоративные структуры осуществляли военную власть в своем собственном праве. До пороховой революции войны обычно велись небольшими отрядами вооруженных людей. Даже у самых могущественных монархов не было militum perpetuum, или постоянных армий. Они получали военную поддержку от своих вассалов, высших лордов, которые в свою очередь опирались на своих вассалов, меньших лордов, которые в свою очередь опирались на своих вассалов, рыцарей. Вся цепочка верности спускалась вниз по иерархии до человека самого низкого социального положения, который все еще считался достойным носить оружие.

Униформа или знаки различия?

В отличие от современной армии, средневековая армия до появления гражданства не выходила на поле боя в военной форме. Напротив, каждый ретейнер или вассал, каждый рыцарь, баронет или лорд разной степени имел свою собственную отличительную ливрею, которая отражала занимаемое им место в иерархии. Вместо униформы были знаки различия, подчеркивающие вертикальную структуру общества, в котором фракции отличались друг от друга. Как сказал Хейзинга, средневековых воинов отличали "внешние знаки ... различий: ливреи, цвета, значки, боевые кличи". Войны также велись не только правительствами или нациями. Как отметил Мартин ван Кревельд, современные представления о войне, стилизованные такими стратегами, как Карл фон Клаузевиц, неверно отражают реальность конфликтов доисторического периода. Ван Кревельд пишет:

В течение тысячи лет после падения Рима вооруженные конфликты велись различными видами социальных образований. Среди них были варварские племена, церковь, феодальные бароны всех рангов, свободные города, даже частные лица. Армии того периода также не были похожи на те, которые мы знаем сегодня; действительно, трудно подобрать подходящий им термин. Войну вели стайки отрядов, которые облачались в военную одежду и следовали за своим господином.

В таких условиях для лорда, очевидно, было крайне важно, чтобы его приближенные действительно "облачились в военную одежду и последовали за ним". Поэтому рыцарской присяге уделялось значительное внимание.

Честь средневекового рыцаря и долг солдата-срочника выполняли параллельные функции. Средневековый человек был связан клятвами с отдельными людьми и церковью во многом так же, как современный человек связан гражданством с национальным государством. Нарушение клятвы было средневековым эквивалентом государственной измены. Люди в позднем средневековье шли на крайние меры, чтобы не нарушить клятву, так же как миллионы современных граждан шли на крайние меры во время мировых войн, бросаясь на пулеметные гнезда, чтобы выполнить свой гражданский долг.

И рыцарство, и гражданственность добавляли дополнительное измерение к простому расчету, который в противном случае удержал бы неиндоктринированных людей от того, чтобы идти на поле боя и оставаться там в трудную минуту. Рыцарство и гражданственность побуждали людей убивать и рисковать жизнью. Только требовательные и преувеличенные ценности, усиленные ведущими институтами, могут выполнять эту функцию.

Обходя анализ затрат и выгод

Успех и выживание любой системы зависят от ее способности мобилизовать военные усилия во время конфликтов и кризисов. Очевидно, что решение средневекового рыцаря или рядового в окопах Первой мировой войны рискнуть своей жизнью в бою вряд ли было продиктовано трезвым расчетом затрат и выгод. Редко войны ведутся так легко, или вознаграждение для тех, кто несет основную тяжесть борьбы, настолько превосходит возможные затраты, что можно набрать армию экономических оптимизаторов для борьбы на поле боя. Почти в каждой войне и, более того, в большинстве сражений есть моменты, когда ход событий может измениться в одно мгновение. Как хорошо известно студентам, изучающим военную историю, разница между поражением и победой часто определяется доблестью, храбростью и свирепостью, с которой отдельные солдаты выполняют свою задачу. Если люди, ведущие бой, не готовы умереть за клочок земли, который не будет стоить и фиги после окончания битвы, то они, скорее всего, не одержат победу над равным по силам противником.

Это имеет важные последствия. Чем эффективнее суверенные государства ограничивают дезертирство и поощряют военные усилия, тем больше вероятность того, что они одержат военную победу.

В войне наиболее полезные системы ценностей побуждают людей вести себя так, как исключает краткосрочный рациональный расчет. Ни одна организация не сможет эффективно мобилизовать военную мощь, если люди, которых она посылает в бой, будут свободно рассчитывать самые выгодные для них шаги, и соответственно вступать в бой или убегать. Если дать им такую возможность, то они практически никогда не вступят в бой. Только при самых благоприятных обстоятельствах или в самом отчаянном положении разумный человек решится вступить в потенциально смертельную схватку, основываясь на краткосрочном анализе затрат и выгод. Возможно, Homo economicus может сражаться в солнечный день, когда силы на его стороне превосходят вражеские, противник слаб, а потенциальная награда за битву заманчива. Возможно. Он также может начать отбиваться, если его загонят в угол мародерствующие каннибалы.

Но все это крайние обстоятельства. Как быть с более распространенными условиями ведения войны, которые не являются ни настолько привлекательными, чтобы пройти проверку анализом затрат и выгод, ни настолько отчаянными, чтобы не иметь выхода? Именно здесь такие понятия как рыцарство и гражданственность вносят важный вклад в успешное использование военной силы. Задолго до начала сражения доминирующие организации должны убедить людей в том, что выполнение определенных обязанностей перед господином или национальным государством важнее самой жизни. Мифы и рационализации, которые общества используют для поощрения рискованных действий на поле боя, являются ключевой частью их военной доблести.

Чтобы быть эффективными, эти мифы должны быть адаптированы к преобладающим мегаполитическим условиям. Выдумка о том, что рыцарство правит миром, сегодня ничего не значит, особенно в таком городе, как Нью-Йорк. Но это был сокровенный миф феодализма. Он оправдывал и рационализировал узы обязательств, которые связывали всех под господством церкви и воинствующего дворянства. В то время, когда частные войны из корысти были обычным делом, "осуществление власти и само выживание людей зависело от готовности других выполнять свои обещания о военной службе в условиях принуждения". Очевидно, что очень важно, чтобы подобные обещания были надежными.

До гражданства

В отличие от сегодняшнего дня, в Средние века понятие национальности практически не играло никакой роли в установлении суверенитета. Монархи, а также некоторые клирики церкви и влиятельные лорды владели территориями по частному праву. Не имея современных аналогов, эти лорды могли продавать или отдавать территории или приобретать новые путем наследства или брака, а также путем завоевания. Сегодня вы вряд ли сможете представить, что Соединенные Штаты окажутся под суверенитетом неанглоязычного португальского президента, потому что он случайно женился на дочери бывшего американского президента. Однако нечто подобное было обычным явлением в средневековой Европе. Власть, передаваемая по наследству. Города и страны меняли государей так же, как антиквариат меняет владельцев.

Во многих случаях государи не были уроженцами регионов, в которых находились их владения. Иногда они не знали местного языка или говорили на нем плохо, с сильным акцентом. Но для уз личных обязательств не имело значения, был ли испанец королем Афин или австриец королем Испании.

Совместный суверенитет

Суверенитет также осуществляли религиозные ордена, такие как рыцари-тамплиеры, рыцари Святого Иоанна и тевтонские рыцари. Эти гибридные учреждения не имеют современных аналогов. Они объединяли религиозную, социальную, судебную и финансовую деятельность с суверенитетом над местностью. Хотя они осуществляли территориальную юрисдикцию, они были почти противоположны сегодняшним правительствам в том, что национальность не играла никакой роли в мобилизации их поддержки или в их схеме управления. Члены и офицеры этих религиозных орденов были собраны со всех концов христианской Европы, или "из христианства", как оно было известно.

Никто не считал уместным или необходимым, чтобы управленцы были набраны из местного населения. Мобилизация поддержки в раздробленной средневековой схеме управления зависела не от национальной идентичности или долга перед государством, как в наше время, а от личной преданности и традиционных связей, которые должны были поддерживаться как дело личной чести. Эти клятвы мог принести любой человек, откуда угодно, если он считался достойным в соответствии со своим положением в жизни.

Обет

Рыцарские обеты связывали людей друг с другом и подкреплялись честью тех, кто был их участником. Как писал Хейзинга, "давая обет, люди налагали на себя некоторые лишения, стимулирующие их к совершению действий, которые они обязались выполнить". Выполнению клятв придавалось такое большое значение, что люди часто рисковали жизнью или страдали от серьезных последствий, лишь бы не нарушить клятву. Часто сами клятвы обязывали людей совершать дела чести, которые вам и большинству читателей этой книги покажутся смехотворными.

Например, рыцари Звезды дали клятву никогда не удаляться "более чем на четыре акра от поля боя, из-за которой, вскоре после данного обета, более девяноста из них погибли". Запрет даже на тактическое отступление нерационален как военная стратегия. Но это был обычный императив рыцарского обета. Перед битвой при Азенкуре король Англии издал приказ о том, что рыцари в патруле должны снять свои доспехи, на том основании, что оставаясь в доспехах отступить от вражеских рядов было несовместимо с их честью. Случилось так, что сам король заблудился и проходил мимо деревни, которая была ночным пристанищем для авангарда его армии. Поскольку на нем были доспехи, рыцарская честь не позволяла ему просто развернуться, когда он обнаружил свою ошибку, и вернуться в деревню. Он провел ночь в весьма уязвимом положении.

Каким бы глупым ни казался этот пример, король Генрих, вероятно, не ошибся в своих расчетах, решив, что он рискует больше, нарушив свою честь отступлением и тем самым подав деморализующий пример всей своей армии, чем заночевав в тылу врага.

История Средневековья полна примеров того, как выдающиеся люди выполняли обещания, которые нам показались бы смешными. Во многих случаях предлагаемые действия не имели никакой объективной связи с какой-либо выгодой, кроме яркой демонстрации того, какое значение те, кто их предпринимал, придавали клятве, как таковой. Среди распространенных обетов: держать один глаз закрытым, есть и пить только стоя, а также добровольно стать калекой, сковав себя цепями. Широко был распространен обычай носить болезненные кандалы на ногах. Если бы сегодня вы увидели человека, с трудом передвигающегося по улице в тяжелой ножной колодке, вы бы, скорее всего, предположили, что он сумасшедший, а не то, что он человек большой добродетели. Тем не менее, в контексте рыцарства, добровольное ношение такого приспособления было знаком почета. И было много подобных обычаев, которые сегодня кажутся столь же глупыми. Как описывает Хейзинга, многие давали обещание "не спать в постели в субботу, не принимать животную пищу в пятницу и т.д. Один акт аскетизма нагромождается на другой: один дворянин обещает не носить доспехов, не пить вина один день в неделю, не спать в кровати, не садиться за еду, носить рубище".

Великий пост сохранился как гораздо более умеренная версия этого самонавязанного дискомфорта. Многие энтузиасты обета образовывали ордена, которые в качестве испытания чести возлагали на своих членов особо тяжелые испытания. Орден Клалуа и Галуа, например, одевался летом в "меха и меховые капюшоны и разжигал огонь в очаге, тогда как зимой им разрешалось носить только простой плащ без меха; ни мантий, ни шапок, ни перчаток, и у них была только очень легкая постельная одежда". Как сообщает Хейзинга, "неудивительно, что многие члены умерли от холода".

"Средневековое самобичевание было мрачной пыткой, которой люди подвергали себя в надежде побудить судящего и карающего Бога убрать свой жезл, простить их грехи, избавить их от более тяжких наказаний, которые в противном случае постигли бы их в этом и следующем мире".

— НОРМАН КОН

Флагелляция тогда и теперь

Это был короткий путь от обета, налагающего опасность и лишения, к испытаниям, паломничеству, мучениям, дискомфорту и даже целенаправленному нанесению себе увечий. В средневековый период их можно было рассматривать как весьма полезные и похвальные. Это были проявления серьезности, с которой давались обеты, логика, которая и сегодня не чужда инициации в братствах и сестринствах.

Жариться летом, мерзнуть зимой или ходить в паломничествах босиком по снегу было относительно примитивным по сравнению с "мрачной пыткой" самобичевания. Это была особенно средневековая форма покаяния, появившаяся почти одновременно с началом феодализма. Впервые она была "принята отшельниками в монастырских общинах Камальдоли и Фонте Авеллана в начале одиннадцатого века". Вместо того чтобы просто ходить босиком в холодную погоду, флагелланты организовывали процессии, в которых они шли день и ночь, из одного города в другой. "И каждый раз, когда они приезжали в какой-нибудь город, они разбивались на группы перед церковью и пороли себя несколько часов подряд". Мы убеждены, что люди будущего, которые оглянутся на эпоху национального государства, найдут некоторые начинания, совершенные в двадцатом веке во имя гражданства, столь же смехотворными, как мы считаем самобичевание. С точки зрения информационного общества, зрелище, когда солдаты в современную эпоху проезжают полмира, чтобы встретить смерть из верности национальному государству, будет восприниматься как гротескное и глупое. Это будет выглядеть не так уж далеко ушедшим от некоторых необычных и преувеличенных рыцарских обрядов, таких как хождение в кандалах, которыми гордились здравомыслящие люди в феодальный период.

Рыцарство уступает место гражданству

Рыцарство угасло, сменившись гражданством, когда изменились мегаполитические условия, а военный смысл клятвы своему господину устарел. Мир порохового оружия и промышленных армий предполагал совершенно иные отношения между людьми, ведущими боевые действия, и их командирами. Гражданство возникло, когда отдача от насилия была высока и росла, а государство обладало гораздо большими ресурсами, чем социальные образования, которые вели войны в средневековый период. Благодаря своей огромной власти и богатству, национальное государство могло напрямую заключать сделки с массой простых солдат, которые сражались, надев его форму.

Такие сделки оказались гораздо более дешевыми и менее хлопотными для государства, чем попытки собрать военные силы путем переговоров с влиятельными лордами и местной знатью, каждый из которых был способен так противостоять требованиям, противоречащим его интересам, как это не мог сделать ни один отдельный гражданин в национальном государстве. По причинам, которые мы более подробно рассмотрим позже, гражданство в решающей степени зависело от того, что ни один человек или небольшая группа людей не были мегаполитически способны самостоятельно осуществлять военную власть. По мере того, как информационные технологии меняют логику сражения, они будут делать дряхлыми в наших глазах мифы о гражданстве так же уверенно, как порох сделал устаревшим средневековое рыцарство.

Ангелы ада верхом на лошадях

Аристократия конных воинов, господствовавшая в Западной Европе на протяжении веков, вряд ли была теми джентльменами, которыми стали их потомки. Они были грубы и жестоки. В современном понимании их можно назвать средневековым эквивалентом мотоциклетных банд.

Правила манер и поведения рыцарства служили скорее для усмирения их претенциозности, чем для описания того, как они вели себя на самом деле. Даже энциклопедическое изложение правил и обязательств рыцарства мало или совсем ничего не раскрыло бы об основах власти дворянства.

Совершенство как синоним истощения

Появление эффективного порохового оружия в конце пятнадцатого века вызвало мощный взрыв, уведший почву из под их ног, поскольку вооруженные рыцари совершенствовали свое искусство, как никогда ранее. К тому времени в результате тщательной селекции был выведен боевой конь высотой в шестнадцать ладоней – лошадь, способная с комфортом нести рыцаря в полном обмундировании. Однако "совершенство", как проницательно заметил Сирил Норткот Паркинсон, "достигается только институтами, находящимися на грани краха". По мере того как совершенствовался новый боевой конь, появлялось новое оружие, чтобы уничтожить и коня, и рыцаря на поле боя. Из этого нового порохового оружия могли стрелять простолюдины. Для его использования не требовалось особых навыков, но приобретение большого количества такого оружия означало немалые затраты. Его распространение неуклонно повышало значение торговли по сравнению с сельским хозяйством, которое было основой феодальной экономики.

Война на более высоком уровне

Как пороховое оружие вызвало такую трансформацию? Во-первых, оно поспособствовало увеличению масштабов боевых действий, что означало, что ведение войны вскоре стало потреблять гораздо больше ресурсов, чем в средневековый период. До пороховой революции войны обычно велись настолько малыми группами, что битвы можно было проводить на небольшой и бедной территории. Порох дал новое преимущество для ведения боевых действий в больших масштабах. Только лидеры, претендующие на богатых подданных, могли позволить себе выставить эффективные войска в новых условиях. Те лидеры, которые лучше всего приспосабливались к росту торговли, обычно монархи, заключавшие союз с городскими купцами, находили конкурентное преимущество на поле боя. По словам ван Кревельда, "отчасти благодаря превосходству располагаемых финансовых ресурсов, они могли приобрести больше пушек, чем кто-либо другой, и разнести оппозицию в щепки". Несмотря на то, что пройдут века, прежде чем весь смысл порохового оружия будет раскрыт в гражданских армиях Французской революции, ранним намеком на преобразование войны с помощью пороха стало принятие военной формы в эпоху Возрождения. Мундиры метко символизируют новые отношения между воином и национальным государством, которые шли рука об руку с переходом от рыцарства к гражданству. По сути, новое национальное государство будет заключать "единую" сделку со своими гражданами, в отличие от специальных, различных сделок, заключаемых монархом или папой с длинной цепочкой вассалов при феодализме. В старой системе у каждого было свое место в архитектуре иерархии. У каждого была своя сделка, такая же уникальная, как его герб и разноцветные вымпелы, которые над ним развевались.

Снижение альтернативных издержек для богатеев

Пороховое оружие радикально изменило природу общества еще одним способом. Оно отделило осуществление власти от физической силы, тем самым снизив альтернативные издержки меркантильной деятельности. Чтобы защитить себя, богатым купцам больше не нужно было полагаться на собственную ловкость и силу в рукопашном бою или на наемников с неопределенной лояльностью. Они могли надеяться на защиту со стороны новых, более крупных армий великих монархов. Как сказал Уильям Плейфейр о Средневековье, "До тех пор пока человеческая сила была силой, бесившей людей в случае вражды, ... быть одновременно богатым и могущественным долгое время было в те времена невозможно". С появлением пороха стало невозможно быть могущественным, не будучи богатым.

Статус и статическое понимание

По многим из тех же причин, по которым сегодня большинство людей не готовы предвидеть новую динамику информационного общества, ведущие мыслители средневекового общества не смогли предвидеть или понять подъем коммерции, сыгравший столь важную роль в формировании современного периода. Большинство людей пять веков назад рассматривали свое меняющееся общество в статичных терминах. Как сказал Хейзинга, "Очень мало имущества является, в современном смысле, ликвидным, а власть еще не ассоциируется преимущественно с деньгами; она все еще присуща человеку и зависит от своего рода религиозного благоговения, которое он внушает; она дает о себе знать помпезностью и великолепием или многочисленной вереницей верных последователей. Феодальное или иерархическое мышление выражает идею величия с помощью видимых знаков".

Поскольку люди позднего Средневековья прежде всего думали о статусе, они были плохо подготовлены к тому, чтобы понять, что купцы могут внести какой-то важный вклад в жизнь королевства. Почти все купцы без исключения были простолюдинами. Они находились в самом низу трех сословий, ниже дворянства и духовенства.

Даже самые проницательные мыслители позднесредневекового общества не смогли оценить важность торговли и других форм предпринимательства, не связанных с земледелием, для накопления богатства. Для них бедность была апостольской добродетелью. Они буквально не делали различий между богатым банкиром и нищим. По словам Хейзинги, "в третьем сословии не было принципиального различия ни между богатыми и бедными горожанами, ни между горожанами и сельскими жителями". В их схеме не имели значения ни род занятий, ни богатство, только рыцарский статус.

Эта слепота к экономическому измерению жизни была усилена церковниками, которые были идеологическими хранителями средневековой жизни. Они были настолько далеки от понимания важности коммерции, что одна широко приветствовавшаяся в XV веке программа реформ предлагала обязать всех лиц недворянского статуса посвятить себя исключительно ремеслам или сельскохозяйственному труду. Коммерция не играла никакой роли.

"Дата 1492 года, условно используемая для отделения средневековой истории от современной, служит не хуже любой другой точки разделения, поскольку в перспективе мировой истории плавание Колумба 'символизирует начало новых отношений' между Западной Европой и остальным миром".

— ФРЕДЕРИК К. ЛЕЙН

РОЖДЕНИЕ ИНДУСТРИАЛЬНОЙ ЭПОХИ

Многие из самых острых умов пятнадцатого века полностью пропустили одно из самых важных событий в истории, которое началось у них на глазах. Затмение феодализма ознаменовало начало великой современной фазы господства Запада. Это был период роста отдачи от насилия и масштабов предпринимательства. За последние два с половиной столетия современная экономика обеспечила беспрецедентный рост уровня жизни для той части мира, которая пользовалась ее наибольшими преимуществами. Катализатором этих изменений стали новые технологии – от порохового оружия до печатного станка, – которые изменили границы жизни настолько, что мало кто мог понять.

К последнему десятилетию пятнадцатого века такие исследователи, как Колумб, только начинали открывать проходы к огромным, неизвестным континентам. Впервые за многовековую историю существования человечества весь мир был вовлечен в эту деятельность. Галеоны – новые высокомачтовые импровизации средиземноморских галер – обогнули земной шар, нанося на карту проходы, которые должны были стать торговыми путями и магистралями для болезней и завоеваний. Конкистадоры, орудуя своими новыми бронзовыми пушками на море и на берегу, открывали новые горизонты. Они находили богатства в золоте и пряностях, сажали семена новых товарных культур – от табака до картофеля – и закладывали новые пастбища для своего скота.

Первая промышленная технология

Так же, как пушка открывала новые экономические горизонты, печатный станок открывал новые интеллектуальные горизонты. Это была первая машина массового производства – знаменательная технология, охарактеризовавшая наступление индустриализма. Говоря так, мы разделяем мнение Адама Смита, высказанное им в Богатстве народов, о том, что промышленная революция уже произошла задолго до его написания. Конечно, она еще не достигла зрелости, но принципы массового производства и фабричной системы были хорошо отработаны. Его знаменитый пример с производителями булавок подтверждает этот тезис. Смит объясняет, как восемнадцать отдельных операций используются для производства булавок. Благодаря специализированной технологии и разделению труда каждый работник мог изготовить за день в 4800 раз больше булавок, чем человек мог изготовить самостоятельно.

Пример Смита подчеркивает тот факт, что промышленная революция началась на столетия раньше, чем принято считать историками. Большинство учебников относят возникновение индустриализма к середине восемнадцатого века. Это не такая уж необоснованная дата для начального этапа повышения уровня жизни. Но реальный мегаполитический переход от феодализма к индустриализму начался гораздо раньше, в конце пятнадцатого века. Его влияние ощущалось почти сразу в трансформации доминирующих институтов, особенно в закате средневековой церкви.

Историки, которые относят промышленную революцию к более позднему периоду, на самом деле измеряют нечто другое – взлет уровня жизни, связанный с массовым производством, приводимым в действие двигателями. Это повысило ценность неквалифицированного труда и привело к падению цен на широкий спектр потребительских товаров. Действительно, тот факт, что уровень жизни начал резко расти в разное время в разных странах, является подсказкой, что измеряется нечто другое, чем мегаполитический переход. Кембриджская экономическая история Европы говорит о "промышленных революциях" во множественном числе, прямо связывая их с устойчивым ростом национальных доходов. В Японии и России этот всплеск доходов задержался до конца девятнадцатого века. Повышение уровня жизни и устойчивый рост национального дохода в других частях Азии и некоторых частях Африки были явлением двадцатого века. В некоторых частях Африки устойчивый рост остается мечтой и по сей день. Но это не означает, что данные регионы не живут в современную эпоху.

Падение доходов в переходный период

Рост доходов не является синонимом появления индустриализма. Переход к индустриальному обществу был мегаполитическим событием, не измеряемым непосредственно в статистике доходов. Действительно, реальные доходы большинства европейцев падали в течение первых двух веков индустриальной эпохи. Они начали расти только в начале восемнадцатого века и восстановились до уровня 1250 года только в 1750 году. Мы относим начало индустриальной эпохи к концу пятнадцатого века. Именно индустриальные особенности технологий раннего модерна, включая огнестрельное оружие и печатные станки, ускорили крах феодализма.

Снижение стоимости знаний

Возможность массового производства книг была невероятно подрывной для средневековых институтов, так же как микротехнологии окажутся подрывными для современного национального государства. Печать быстро подорвала монополию церкви на слово Божье, даже создав новый рынок для ереси. Идеи, противоречащие закрытому феодальному обществу, быстро распространялись, так как к последнему десятилетию пятнадцатого века было опубликовано 10 миллионов книг.

Поскольку церковь пыталась подавить печатный станок, большинство новых томов было опубликовано в тех областях Европы, где предписания установленной власти были наиболее слабы. Это может оказаться близкой аналогией с попытками сегодняшнего правительства США подавить технологию шифрования. Церковь пришла к выводу, что цензура не подавляет распространение подрывных технологий; она лишь гарантирует, что они будут использоваться в наиболее подрывных целях.

Устаревание монастырей

Многие, казалось бы, невинные виды использования печатного станка были подрывными по своему содержанию. Простое распространение информации о состояниях, которые могли заработать бесстрашные авантюристы и купцы, само по себе было мощным растворителем, размывающим узы феодальных обязательств. Соблазн новых рынков, а также необходимость и возможность финансировать армии и флоты в больших масштабах, придали деньгам ценность, которой им не хватало в феодальные века. Эти новые возможности для инвестиций, усиленные мощным оружием, которое повышало отдачу от насилия, делали пожертвование капитала лорда в глубинке или купца в городе в пользу церкви все более дорогостоящим. Таким образом, само создание инвестиционных возможностей за пределами земельных владений дестабилизировало институты феодализма и подорвало его идеологию.

Другим подрывным последствием печатного станка стало его влияние на резкое снижение стоимости воспроизведения информации. Важнейшей причиной того, что в Средние века грамотность и экономический прогресс были столь минимальными, была высокая стоимость ручного дублирования рукописей. Как мы уже видели, одной из основных производственных функций, которую взяла на себя церковь после падения Рима, было размножение книг и рукописей в бенедиктинских монастырях. Это было чрезвычайно дорогостоящее мероприятие. Одним из наиболее драматических последствий книгопечатания стало обесценивание скрипториев, где монахи трудились день за днем, месяц за месяцем над созданием рукописей, которые могли быть размножены за несколько часов печатными станками. Новая технология сделала бенедиктинский скрипторий устаревшим и дорогостоящим средством воспроизведения знаний. Это, в свою очередь, сделало религиозные ордена и церковь, которые поддерживали писцов, менее экономически важными.

Массовое производство книг положило конец монополии церкви на Священное Писание, а также на другие формы распространения информации. Широкая доступность книг снизила стоимость грамотности и тем самым увеличила число мыслителей, которые могли предложить свое мнение по важным вопросам, особенно богословским. Как сказал историк богословия Юэн Кэмерон, "серия вех публикаций" в первые два десятилетия шестнадцатого века заложила основу для применения "современной критики текста к Писанию".

Это "угрожало монополии" церкви, "ставя под сомнение переиначенные прочтения текстов, которые использовались для поддержки традиционных догм". Эти новые знания способствовали появлению конкурирующих протестантских сект, которые стремились сформулировать свои собственные толкования Библии. Массовое производство книг снижало стоимость ереси и давало еретикам большую аудиторию читателей.

Издательство также помогло разрушить средневековое мировоззрение. Рост доступности и снижение стоимости информации привели к отходу от взгляда на мир, удерживаемого скорее символизмом, чем причинно-следственными связями. "Образ мира символизма отличается безупречным порядком, архитектонической структурой, иерархической соподчиненностью. Каждая символическая связь подразумевает различие в ранге или святости. …Грецкий орех означает Христа; сладкое ядро – Его божественную природу, зеленая и мясистая внешняя кожура – Его человечность, деревянная оболочка между ними – крест. Таким образом, все вещи возводят мысли к вечному…". Символический способ мышления не только дополнял иерархическую структуру общества; он также подходил неграмотным. Идеи, переданные вырезанными в дереве символами, были доступны неграмотному населению. Напротив, появление печати в современный период привело к развитию причинно-следственных связей, используя научный метод, для грамотного населения.

ПАРАЛЛЕЛЬ С ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

Средневековое общество, казавшееся таким стабильным и надежным в своих убеждениях в середине пятнадцатого века, быстро трансформировалось. Господствующий институт – церковь – увидел, что его монополия оспорена и разрушена. Авторитет, который не подвергался сомнению на протяжении веков, внезапно оказался под вопросом. Убеждения и верность, более священные, чем те, которые сегодня связывают любого гражданина с национальным государством, были пересмотрены и отменены в течение нескольких коротких лет, и все из-за технологической революции, которая вступила в свои права в последнее десятилетие пятнадцатого века.

Мы верим, что изменения, столь же драматические, как и пятьсот лет назад, произойдут снова. Информационная революция разрушит монополию власти национального государства так же уверенно, как пороховая революция разрушила монополию церкви. Существует поразительная аналогия между ситуацией в конце пятнадцатого века, когда жизнь была полностью пропитана организованной религией, и сегодняшней ситуацией, когда мир пропитан политикой. Церковь тогда и национальное государство сегодня – примеры институтов, доведенных до старческого маразма. Подобно позднесредневековой церкви, национальное государство в конце двадцатого века является глубоко обремененным институтом, который больше не может содержать себя. Его деятельность становится все более неактуальной и даже контрпродуктивной для процветания тех, кто еще недавно мог быть его убежденным сторонником.

"Бедный, жадный и расточительный"

Сегодня правительство предлагает ничтожную пользу за требуемые им деньги; такой была и церковь в конце пятнадцатого века. Как сказал церковный историк Юэн Кэмерон, "обедневшее местное священство, казалось, предлагало никчемное обслуживание за те деньги, которые оно требовало; большая часть того, что взималось, фактически ‘исчезала’ в закрытых монастырях или в заумных областях высшего образования или администрации. Несмотря на то, что некоторые слои церкви получали щедрые дары, институт в целом умудрялся выглядеть одновременно бедным, жадным и расточительным". Трудно отрицать параллель с правительством конца двадцатого века.

Религиозные обряды в конце пятнадцатого века развивались подобно программам, процветающим сегодня в государствах всеобщего благосостояния. Не только особые благословения бесконечно умножались вместе с запасом святых и их мощей, но с каждым годом становилось больше церквей, больше монастырей, больше братств, больше исповедников (домашних священников), больше проповедников, больше соборных часовен, больше приходов, больше религиозных культов, больше религиозных содружеств, больше религиозных праздников и новых святых дней. Службы удлинялись. Молитвы и псалмы усложнялись. Один за другим появлялись новые монашеские ордена, просящие милостыню. В результате возникла институциональная перегрузка, подобная той, которая характерна для сильно политизированных обществ сегодня.

Со всех сторон распространились религиозные фестивали и праздничные дни. Религиозные службы стали более многочисленными, появились специальные праздники в честь семи скорбей Марии, ее сестер и всех святых из родословной Иисуса. Для верующих выполнение своих религиозных обязательств становилось все более дорогостоящим и обременительным, подобно тому, как сегодня растут расходы на то, чтобы оставаться в рамках закона.

Наказание невиновных

Тогда, как и сейчас, самые производительные слои населения несли растущее бремя перераспределения доходов. Эти расходы росли более резко, чем признавал кто-либо из представителей власти, из-за сдвигов в использовании капитала. Относительное преимущество владения землей по сравнению с денежным капиталом снижалось. Однако средневековый ум продолжал мыслить в терминах общества, ограниченного статусом, где социальное положение определялось тем, кем вы были, а не вашим умением эффективно распоряжаться капиталом. Мало или совсем не учитывались растущие альтернативные издержки, связанные с преувеличенными религиозными праздниками. Эти расходы больше всего ложились на более амбициозных и трудолюбивых крестьян, мещан и йоменов, которые в большей степени, чем аристократия, зависели от полезного использования своего капитала. Они были вынуждены нести непропорционально большие расходы на сервировку столов на бесконечных пирах и святых днях (праздниках), а также оплачивать содержание расточительной церковной бюрократии.

Контрпродуктивное регулирование

В конце пятнадцатого века церковь в значительной степени контролировала регуляторные полномочия, которые сейчас перешли к правительствам. Церковь доминировала в важных областях права, записывая сделки, регистрируя браки, заверяя завещания, лицензируя торговлю, оформляя право собственности на землю и определяя условия торговли. Детали жизни почти так же тщательно регулировались каноническим правом, как сегодня – бюрократией, и с той же целью. Сегодня политическое регулирование изобилует путаницей и противоречиями, как и каноническое право пятьсот лет назад. Эти правила часто подавляли и усложняли коммерческую деятельность таким образом, что было видно, что мысли регулирующих органов были далеки от содействия производительности.

Например, в течение целого года запрещалось вести дела в тот же день недели, на который выпадало двадцать восьмое декабря. Таким образом, если это был вторник, то никакие юридические дела не могли вестись по вторникам в качестве обязательного выражения благочестия в память о дне Избиения младенцев. В те годы, когда 28 декабря выпадало на любой другой день, кроме воскресенья, этот запрет затруднял возможность многих видов торговли, увеличивая расходы за счет задержки сделок или их полного прекращения.

Монопольное ценообразование

Для укрепления монопольных цен также было введено каноническое право. Церковь получала значительные доходы от продажи квасцов, добываемых на ее землях в Тольфа, Италия. Когда некоторые из клиентов в текстильной промышленности стали отдавать предпочтение более дешевым квасцам, импортируемым из Турции, Ватикан попытался сохранить монопольное ценообразование с помощью канонического права, объявив греховным использование менее дорогостоящих квасцов. Купцы, которые продолжали покупать более дешевый турецкий товар, были отлучены от церкви. Знаменитый запрет на употребление мяса в пятницу был того же рода. Церковь была не только крупнейшим феодальным землевладельцем; она также владела крупными рыбными промыслами. Отцы церкви обнаружили богословскую необходимость для благочестивых людей есть рыбу, что не случайно обеспечило спрос на их продукт в то время, когда транспортные и санитарные условия препятствовали употреблению рыбы.

Как и национальное государство сегодня, позднесредневековая церковь не только регулировала конкретные отрасли для непосредственного обеспечения собственных интересов; она также максимально использовала свои регулятивные полномочия для получения дохода другими способами. Клерикалы прилагали особые усилия, чтобы издать правила и эдикты, которые было трудно соблюдать. Например, кровосмешение имело очень широкое определение, так что даже дальние родственники и лица, связанные только брачными узами, нуждались в особом разрешении церкви для заключения брака. Поскольку во многих небольших европейских деревнях до эпохи современных путешествий это касалось практически всех, продажа отказов от кровосмесительных браков стала процветающим источником дохода церкви. Даже сам секс в браке был жестко ограничен церковным регулированием. Сексуальные отношения между супругами были запрещены по воскресеньям, средам и пятницам, а также в течение сорока дней перед Пасхой и Рождеством. Кроме того, пары должны были воздерживаться от секса в течение трех дней до принятия причастия. Другими словами, супружеским парам запрещалось заниматься сексом без индульгенции в течение минимум 55% дней в году. В книге Епископский бордель историк Э. Дж. Берфорд предполагает, что эти "идиотские" правила заключения брака помогли стимулировать рост средневековой проституции, от которой церковь получила огромную прибыль. Берфорд сообщает, что епископ Винчестерский на протяжении многих веков был директором лондонских публичных домов в районе Бэнксайд в Саутворке. Кроме того, церковная нажива на проституции была отнюдь не только местечковым английским делом:

Папа Сикст IV (ок. 1471), который предположительно заразился сифилисом от одной из своих многочисленных любовниц, стал первым папой, выдававшим лицензии проституткам и взимавшим налог с их доходов, что значительно увеличило папские доходы. Действительно, Римская курия частично финансировала строительство собора Святого Петра за счет этого налога и продажи лицензий. Его преемник, Папа Лев X, по слухам, заработал на продаже лицензий около двадцати двух тысяч золотых дукатов, что в четыре раза больше, чем он заработал на продаже индульгенций в Германии.

Даже знаменитое правило безбрачия, налагаемое на священников, было прибыльным источником дохода для средневековой церкви. Как сообщает Берфорд, церковь ввела "рэкет, известный как куллагиум" (от латинского colligāre “собирать” – прим. пер.), – плату, взимаемую с "сожительствующих священников". Это оказалось настолько прибыльным, что епископы во Франции и Германии ввели его единообразно для всех священников, несмотря на то, что Латеранский собор в 1215 году осудил "эту позорную торговлю, посредством которой такие прелаты регулярно продают разрешение на грех".

Это был всего лишь один из многих прибыльных рынков для продажи лицензий на нарушение канонических права и правил – торговли, мотивированной той же логикой, которая побуждает хватких политиков искать произвольные регулирующие полномочия над торговлей.

Индульгенции

Право произвольно регулировать – это также право продавать освобождение от вреда, который может нанести такое регулирование. Церковь продавала разрешения, или "индульгенции", дающие право на все – от освобождения от мелких обременений в торговле до разрешения есть молочные продукты в Великий пост. Эти "индульгенции" продавались по высоким ценам не только аристократии и богатым бюргерам. Их также упаковывали как лотерейные призы, подобно сегодняшним государственным лотереям, чтобы привлечь копейки бедняков. Торговля индульгенциями росла по мере того, как расходы церкви превышали ее доходы. Это заставило многих сделать очевидный вывод, что институциональная церковь использует свои полномочия в первую очередь для получения доходов. Как сказал один современный критик, "Каноническое право было создано исключительно для того, чтобы заработать много денег; тот, кто хочет быть христианином, должен купить себе выход из положений христианства".

Перегруженность бюрократией

Расходы на поддержку институционализированной религии в конце пятнадцатого века достигли исторической крайности, подобно тому, как сегодня расходы на поддержку правительства достигли крайности маразматической. Чем больше жизнь насыщалась религией, тем более дорогой и бюрократичной становилась церковь. По словам Камерона, "гораздо легче было найти людей для заполнения значительно возросшего числа церковных должностей в конце Средневековья, чем найти деньги для их оплаты". Подобно тому, как сегодня обанкротившиеся правительства изыскивают доходы контрпродуктивными способами, так же поступала и церковь пятьсот лет назад. Действительно, церковники использовали некоторые из тех же хищнических приемов, которыми орудуют политики сегодня.

Средневековая церковь пятьсот лет назад, как и национальное государство сегодня, потребляла больше ресурсов общества, чем когда-либо прежде или когда-либо в будущем. Церковь тогда, как и государство сегодня, казалась неспособной функционировать и поддерживать себя даже на рекордные суммы доходов. Как государство стало доминировать в позднеиндустриальной экономике, тратя более половины всех доходов в некоторых странах Западной Европы, так и церковь доминировала в позднефеодальной экономике, истощая ресурсы и тормозя рост.

Дефицитное расходование в пятнадцатом веке

Церковь прибегала ко всем мыслимым способам, чтобы выжать больше денег из своих прихожан для пропитания разросшейся бюрократии. Регионы, находящиеся под властью церкви, должны были платить все более высокие налоги. В провинциях и королевствах, где Церковь не имела прямой налоговой власти, Ватикан вводил "аннаты" – платежи, которые местный суверен должен был выплачивать вместо прямых церковных налогов.

Церковь, как и государство сегодня, также расхищала свою казну, перенаправляя средства из благотворительных фондов, предназначенных для конкретных целей, на оплату общих накладных расходов.

Бенефиции (доходы, сопряженные с церковным званием) и продажные религиозные должности торговались открыто, как и доходы от десятины. По сути, проценты с десятины стали церковным эквивалентом облигаций, выпущенных современными правительствами для финансирования их хронических дефицитов.

Хотя церковь была идеологическим защитником феодализма и критиком торговли и капитализма, подобно сегодняшнему национальному государству, она использовала все доступные маркетинговые технологии для оптимизации собственных доходов. Церковь вела процветающий бизнес по продаже таинств, включая освященные свечи, ветви, освященные в Вербное воскресенье, "травы, освященные в праздник Успения, и множество видов святой воды".

Подобно современным политикам, которые угрожают избирателям сокращением вывоза мусора и другими неприятностями, если те отказываются платить более высокие налоги, религиозные власти в XV веке также были склонны прекращать религиозные службы, чтобы шантажировать прихожан уплатой произвольных поборов. Часто штрафы налагались за какие-то мелкие проступки, совершенные несколькими людьми, которые даже не обязательно должны были быть членами данной общины. Например, в 1436 году епископ Жак Дю Шателье, "очень показной и хваткий человек", закрыл церковь Невинных в Париже на двадцать два дня, прекратив все религиозные службы в ожидании выплаты непомерно большого штрафа двумя нищими. Мужчины поссорились в церкви и пролили несколько капель крови, которые, как утверждал епископ, осквернили церковь. Он не разрешал никому использовать церковь для венчания, погребения или обычных календарных таинств, пока не будет уплачен штраф.

“Итальянские бродяги (что б Папу повеселили)

двадцать тысяч дукатов в этом году отвалили.

И священнику (сверх платы) они

подогнали (шлюху, или две, иль три…).

Все решили: несомненно божество

с теми бродягами имеет родство”.

АНГЛИЙСКАЯ БАЛЛАДА XV ВЕКА

Ненависть к церковным лидерам

Неудивительно, что общественное мнение конца XV века презирало высшее и низшее духовенство, так же как сегодня общественное мнение в сильно политизированных обществах презирает бюрократию и политиков. Как сказал Йохан Хейзинга, "Ненависть – правильное слово для этого контекста, потому что ненависть была не скрытой, а всеобщей и постоянной. Народ никогда не уставал слушать, как обличают пороки духовенства". Отчасти причина того, что люди были убеждены в "жадности и расточительности" Церкви, заключается в том, что это было правдой. "Мирская суетность высших чинов духовенства и деградация низших классов" были слишком очевидны, чтобы оставаться незамеченными. От приходского священника до самого Папы Римского, духовенство оказалось таким коррумпированным, каким может быть только персонал доминирующего института.

Пятьсот лет назад Папа Римский Александр VI заставил бы даже Джухо Андреотти и Билла Клинтона казаться образцами честности. Александр VI был известен своими бурными вечеринками. Будучи кардиналом в Сиене, он устроил знаменитую оргию, на которую были приглашены только "самые красивые молодые женщины Сиены, но их ‘мужья, отцы и братья’ не были". Сиенская оргия была знаменитой, но впоследствии она оказалась скромной по сравнению с теми, которые Александр устраивал уже после того, как стал Папой. Пожалуй, самым пышным был так называемый "Балет каштанов", в котором участвовали "пятьдесят самых красивых шлюх" Рима в конкурсе совокупления с отцами церкви и другими важными римлянами. Как описывает Уильям Манчестер, "слуги вели счет оргазмам каждого мужчины, поскольку Папа очень восхищался мужественностью... После того, как все выдохлись, Его Святейшество раздал призы – плащи, сапоги, шапки и тонкие шелковые туники. Победителями, писал мемуарист, становились те, кто занимался любовью с этими куртизанками наибольшее количество раз".

Александр стал отцом по меньшей мере семи, а возможно, и восьми незаконнорожденных детей. Один из его явных сыновей, Джованни, был так называемым Infans Romanus (ребенком Рима), родившимся у незаконнорожденной дочери Александра, Лукреции Борджиа, когда ей было восемнадцать лет. В секретной папской булле Александр признал себя отцом Джованни. Если он и не был отцом, то уж точно был дедом с обеих сторон. Папа был вовлечен в трехстороннюю кровосмесительную связь с Лукрецией, которая также была любовницей Хуана, герцога Гандии, старшего незаконнорожденного сына Александра, а также любовницей другого незаконнорожденного сына, кардинала Чезаре Борджиа. Чезаре был государем церкви, который послужил Никколо Макиавелли источником вдохновения для написания Государя. Чезаре был убийцей, как и Папа, который, как известно, замышлял несколько убийств. Кто-то из них, очевидно, приревновал Хуана, чье безжизненное тело было выловлено из реки Тибр 15 июня 497 года.

Руководство позднесредневековой церкви было столь же коррумпировано, как и руководство национального государства сегодня.

"Сегодня я дважды стал отцом, благослови Господь".

— РОДОЛЬФ АКРИКОЛА, узнав, что его наложница родила сына в день его избрания аббатом.

ЛИЦЕМЕРИЕ

Под "маской благочестия" позднесредневековое общество было удивительно богохульным, непочтительным и развратным. Церкви были излюбленным местом свиданий молодых мужчин и женщин, а также частым местом сбора проституток и продавцов непристойных изображений. Историки сообщают, что "непочтительность повседневной религиозной практики была почти беспредельной". Хористы, нанятые для отпевания душ умерших, обычно вставляли в мессу нецензурные слова. Бдения и процессии, которые играли гораздо большую роль в средневековой религиозной практике, чем сегодня, тем не менее, были "опозорены сквернословием, насмешками и пьянством". Так говорил ведущий богословский авторитет позднесредневековой Европы Дионис Картезианец.

Хотя такое замечание можно оспорить как сетования чопорного моралиста, это всего лишь одно из многих свидетельств, рисующих одну и ту же картину. Есть все основания полагать, что пошлость и святость часто были близкими спутниками в средневековой жизни. Например, паломничества так часто перерастали в беспорядки и разврат, что высокодуховные реформаторы безуспешно требовали их прекращения. Местные религиозные процессии также были регулярным поводом для толпы, чтобы совершать акты вандализма, грабежи и вообще предаваться пьяным выходкам. Даже если люди сидели спокойно, чтобы послушать мессу, они часто не были трезвы. В церкви употреблялось огромное количество вина, особенно в праздничные ночи. Отчеты Страсбургского совета показывают, что те, кто "бдели в молитве" в ночь святого Адольфа, выпили 1100 литров вина, предоставленного советом в честь праздника.

Жан Жерсон, ведущий теолог XV века, сообщает, что "самые святые праздники, даже ночь на Рождество", проводились "в разврате, игре в карты, сквернословии и богохульстве". Когда их упрекали за эти промахи, простые люди "ссылались на пример дворян и духовенства, которые безнаказанно ведут себя подобным же образом".

Набожность и сострадание

Набожность, которая в позднем Средневековье оправдывала насыщение общества организованной религией, служила той же цели, что и "сострадание", призванное оправдать политическое господство над жизнью сегодня. Продажа индульгенций для удовлетворения нужд набожности без моральных основ аналогична щедрым расходам на социальное обеспечение для удовлетворения притворного сострадания без благотворительности. В значительной степени несущественно, был ли реальный эффект принятых практик направлен на улучшение морального облика или спасение душ, точно так же, как несущественно, действительно ли программа социального обеспечения улучшает жизнь людей, на которых она направлена. "Набожность", как и "сострадание", было почти суеверным призывом.

Во времена, когда причинно-следственные связи едва ли были понятны, ритуалы и таинства Церкви пронизывали каждую фазу жизни. "... Путешествие, задание, визит в равной степени сопровождались тысячей формальностей: благословениями, церемониями, формулами". Молитвы, написанные на кусочках пергамента, навешивались на страдающих от лихорадки, как ожерелье. Истощенные девочки прикалывали локоны своих волос перед изображением Святого Урбана, чтобы предотвратить дальнейшее выпадение. Крестьяне в Наварре маршировали в процессиях за изображением Святого Петра, чтобы вымолить дождь во время засухи. Люди охотно перенимали эти и другие "неэффективные методы снятия тревоги, когда эффективные были недоступны".

Два ужасных способа создать святыню

Люди были настолько убеждены в чудодейственных свойствах мощей святых, что смерть какого-нибудь особо благочестивого человека часто вызывала безумную спешку, чтобы разделать тело. После того как Фома Аквинский скончался в монастыре Фоссануова, монахи обезглавили и сварили его тело, чтобы завладеть его костями.

Когда святая Елизавета Венгерская упокоилась, "толпа поклонников пришла и разрезала или разорвала полоски льна, покрывавшего ее лицо; они отрезали волосы, ногти, даже соски".

Набожность без добродетели

Средневековый ум рассматривал святых и их мощи как часть арсенала веры в мире, который был холоднее зимой, темнее ночью и отчаяннее перед лицом болезней, чем известный читателю этой книги. Более категорично, чем в современный период, люди в Средние века верили, что демоны существуют, что Бог активно вмешивается в мир, и что молитва, покаяние и паломничество заслуживают божественной благосклонности.

Простое утверждение, что люди верили в Бога, не может передать ни интенсивность их приверженности, ни очевидную легкость, с которой средневековая набожность, казалось, уживалась с грехом. Вера в действенность обрядов, ритуалов и таинств была настолько распространена, что, возможно, неизбежно подрывала актуальность добродетельного поведения. Для любого греха или духовного недостатка было найдено средство – покаяние, которое очистило бы любого через то, что стало называться "математикой спасения".

Религия стала настолько всепроникающей, что ее искренность неизбежно начала ослабевать. Как сказал Хейзинга, "Религия, пронизывающая все отношения в жизни, означает постоянное смешение сфер святого и вульгарного мышления. Святые вещи станут слишком обыденными, чтобы их можно было глубоко прочувствовать". Так и произошло.

ПАДЕНИЕ ВЛИЯНИЯ ЦЕРКВИ

К концу пятнадцатого века церковь была не только столь же коррумпирована, как сегодня национальное государство, но и сильно тормозила экономический рост. Церковь вовлекала большие объемы капитала в непродуктивную деятельность, налагая бремя, которое ограничивало производительность общества и подавляло торговлю. Эти обременения, как и те, которые сегодня налагает национальное государство, были многочисленными. Мы знаем, что произошло с организованной религией после пороховой революции: были созданы сильные стимулы для сокращения религиозных институтов и снижения их расходов. Когда традиционная церковь отказалась это делать, протестантские секты воспользовались возможностью конкурировать с ней. При этом они использовали почти все мыслимые средства, чтобы снизить стоимость благочестивой жизни:

●они строили новые запасные церкви и иногда разбирали алтари старых церквей, чтобы освободить капитал для других целей;

●они пересмотрели христианскую доктрину таким образом, чтобы снизить затраты, делая акцент на вере, а не на добрых делах как ключевом факторе спасения;

●они разработали новую, лаконичную литургию, сократили или исключили праздничные дни и отменили многочисленные таинства;

●они закрывали монастыри и женские обители и перестали давать милостыню монашеским орденам.

Бедность превратилась из апостольской добродетели в нежелательную и часто порицаемую социальную проблему. Чтобы понять, как сокращение церкви высвободило производительность, необходимо рассмотреть множество способов, которыми церковь стояла на пути роста до разрушения ее монополии. Подобно современному национальному государству, церковь в конце пятнадцатого века налагала на себя невероятное бремя чрезмерных расходов.

1. Прямые расходы, такие как десятина, налоги и сборы, питали разросшуюся церковную бюрократию. Десятина была характерна и для протестантских церквей, пришедших на смену средневековой "Святой матери-церкви", но в городах ее, как правило, не собирали. По сути, конец церковной монополии привел к снижению предельных налоговых ставок в регионах с наиболее развитой торговлей.

2. Религиозные доктрины затрудняли накопление. Главным злодеем средневековой церкви был "скряга" – человек, который копил свое золото, рискуя своей душой. Требование к верующим финансировать "добрые дела" влекло за собой дорогостоящие пожертвования в пользу церкви. Доктрина "удовлетворения" обязывала тех, кто заботился о спасении, совершать мессы или "отпевания", чтобы избежать чистилища. Лютер прямо атаковал это в восьмом и тринадцатом из девяноста пяти тезисов. Он писал, что "умирающий заплатит все свои долги своей смертью". Другими словами, капитал верующего протестанта мог быть передан его наследникам. Согласно протестантской доктрине, не было нужды наделять капеллы правом повторять отпевания, обычно в течение тридцати лет, а иногда, для очень богатых, бессрочно.

3. Идеология средневековой церкви также поощряла отторжение капитала на приобретение реликвий. Многочисленные культы реликвий были наделены значительными суммами для приобретения физических объектов, связанных с Христом или различными святыми. Очень богатые люди даже собирали личные коллекции реликвий. Например, курфюрст Фридрих Саксонский собрал коллекцию из девятнадцати тысяч реликвий, некоторые из которых были приобретены во время паломничества в Иерусалим в 1493 году. Его коллекция включала то, что он считал "телом одного из убитых Иродом младенцев, молоком Девы Марии и соломой из хлева Рождества Христова". Предположительно, прибыль на капитал, вложенный в эти реликвии, была низкой. Переход к акценту на вере и понятию избранности снизил важность приобретения атрибутов христианской жизни для использования в качестве талисманов и побудил деньги найти более продуктивные каналы, приносящие доход, который монарх мог использовать.

4. Появление протестантских конфессий разрушило экономические монополии средневековой церкви и привело к значительному ослаблению регулирования. Как мы уже видели, каноническое право часто искажали для поддержки церковных монополий и коммерческих интересов. Поскольку у новых конфессий было меньше экономических интересов, которые нужно было защищать и продвигать, их версия религиозной доктрины, как правило, приводила к большей свободе с меньшим количеством запретов на торговлю.

5. Протестантская революция отменила многие обряды и ритуалы средневековой церкви, которые отнимали время верующих. Обряды, таинства и святые дни были так многочисленны, что к концу пятнадцатого века поглотили почти весь календарь. Эта церемониальная перегрузка была логическим следствием настойчивого стремления Церкви "...умножать молитвенные или богослужебные действа сколько угодно и получать от них выгоду". Они и умножали. Производительность труда была обременена более длинными и сложными службами, обязательствами читать повторяющиеся молитвы во время покаяния и увеличением числа праздников святых, во время которых нельзя было работать. Многочисленные предписания и церемонии сменяли друг друга, значительно сокращая время, отведенное для продуктивной работы. Это, возможно, мало что изменило в ритме средневекового земледелия, в котором было занято более 90% населения. В течение сезонов было много периодов, когда полевой труд не требовался ежедневно. Урожайность сельскохозяйственных культур в средневековых условиях, вероятно, больше зависела от погоды и неконтролируемой частоты нашествий армий, болезней и саранчи, чем от какого-либо незначительного добавления труда сверх предусматриваемого церковным календарем минимума.

Серьезная проблема снижения производительности труда возникла не так остро в сельском хозяйстве, как в прочих областях. Требования церкви ко времени были намного меньше совместимы с ремесленной работой, производством, транспортом, торговлей или любым другим видом деятельности, где производительность и прибыльность в решающей степени определялись количеством времени, посвященного выполнению задачи.

Возможно, не случайно великий переход в конце пятнадцатого века произошел в то время, когда земельная рента росла, а реальные доходы крестьян снижались. Прирост населения привел к снижению урожая с общих земель, часто расположенных вокруг рек и ручьев, от которых крестьяне зависели для выпаса скота, а в некоторых случаях – для добычи рыбы и дров. Снижение уровня жизни заставляло крестьян все острее искать альтернативные источники дохода. В результате "все больше и больше сельского населения обращалось к мелкотоварному производству для рынка, прежде всего текстиля, в процессе, известном как ‘подработка’ или ‘протоиндустриализация’". Обряды, налагаемые церковью, препятствовали не только попыткам более амбициозных крестьян дополнить свои доходы от земледелия ремесленной работой, но и любому перераспределению усилий в новых экономических направлениях.

Одним из наиболее заметных вкладов протестантских сект в производительность труда был отказ от сорока праздничных дней. Это не только снизило значительные расходы на проведение фестивалей, включая оснащение деревенских столов едой и напитками, но и высвободило много ценного времени. Безоговорочно, каждый, кто перестанет чтить сорок лишних праздничных дней, сможет добавить к своей годовой производительности триста человеко-часов или даже более. Короче говоря, отказ от церемониальной перегрузки в средневековой церкви открыл путь для заметного увеличения производства просто за счет высвобождения времени, которое иначе было бы потрачено впустую.

6. Нарушение церковной монополии привело к выбросу огромного количества активов, которые приносили низкую прибыль под церковным управлением – ситуация, имеющая очевидные параллели с государственными владениями в конце двадцатого века. Церковь была крупнейшим феодальным землевладельцем. Ее контроль над землей сравнялся с контролем государства в современных высоко политизированных обществах, превышая 50% от общего количества в некоторых европейских странах, таких как Богемия. Согласно каноническому праву, как только имущество переходит под контроль Церкви, оно не может быть отчуждено. Таким образом, владения церковной землей постоянно росли, поскольку церковь получала все больше даров от верующих для финансирования различных служб социального обеспечения, отпеваний и других видов деятельности.

Хотя трудно точно измерить относительную производительность церковных владений, она должна была быть намного ниже в конце Средневековья, чем в начале этой эпохи. К четырнадцатому веку усиление внимания к рыночному производству, а не натуральному хозяйству, привело к тому, что большинство светских лордов превратились из неграмотных старост в профессиональных управляющих, способных оптимизировать производство своих владений. Их стимулы привели к тому, что они быстро опередили производительность церковных земель, которые в теории обычно не приносили никому частной прибыли. Несомненно, некоторые из более мирских князей-епископов распоряжались своими владениями так же, как и светские лорды. Однако производительность других объектов церковной собственности наверняка пострадала бы от неудач безразличного управления огромным, далеко расположенным учреждением, недостатки которого были бы схожи с недостатками государственной и коммунальной собственности сегодня. Очевидно также, что упадок монастырей привел к перераспределению ресурсов, которые больше не требовались для размножения книг и рукописей после появления печатного станка.

7. Как мы подробно рассказывали в Великой расплате, некоторые протестантские секты немедленно отреагировали на пороховую революцию, изменив свои доктрины таким образом, чтобы поощрить торговлю, например, сняв запрет на ростовщичество или кредитование под проценты. Идеологическая оппозиция средневековой церкви капитализму сдерживала рост. Основной идеологической направленностью церковного учения было укрепление феодализма, в котором церковь имела большую долю, будучи крупнейшим феодальным землевладельцем. Осознанно или нет, но церковь стремилась сделать религиозные добродетели своими собственными экономическими интересами, воюя против развития производства и независимого коммерческого богатства, которые были призваны дестабилизировать феодальную систему. Запреты против "аванса", например, применялись в основном к коммерческим сделкам, а не к феодальным поборам, и никогда к продаже индульгенций. Печально известные попытки Церкви установить "справедливую цену" на товары в торговле, как правило, подавляли экономическую отдачу от тех товаров и услуг, где сама Церковь не была производителем.

Запрет на "ростовщичество" был ярким примером сопротивления церкви коммерческим инновациям. Банковское дело и кредит имели решающее значение для развития крупных коммерческих предприятий. Ограничивая доступность кредитов, церковь тормозила рост.

8. Также примечательно, что сосредоточившись на Библии как на тексте, новые конфессии помогли разрушить образ мышления средневековой церкви и ее идеологию. Оба эти факта ставили препятствия на пути роста. Культурное программирование позднего Средневековья побуждало людей видеть мир с точки зрения символического подобия, а не причинно-следственных связей. Это замыкало рассуждения. Это также указывает на отход от меркантилистской концепции жизни. Мышление в рамках символических эквивалентов нелегко перевести в мышление в контексте рыночной стоимости. "Три сословия представляют добродетели Богородицы. Семь курфюрстов империи означают добродетели. Пять городов Артуа и Иено, которые в 1477 году остались верны Бургундскому дому, – это пять мудрых дев… Таким же образом обувь означает заботу и усердие, чулки – настойчивость, подвязка – решительность и т.д.". Как следует из этого примера, приведенного выдающимся средневековым историком Йоханом Хейзингой, в мышлении доминировали догмы, жесткие символы и аллегории, которые связывали все аспекты жизни в плане иерархического подчинения. Каждая профессия, каждая деталь, каждый цвет, каждое число, даже каждый элемент грамматики был связан с грандиозной системой религиозных представлений.

Таким образом, обыденные мелочи жизни интерпретировались не с точки зрения их причинно-следственных связей, а в терминах статичных символов и аллегорий. Иногда олицетворяя добродетели и пороки, каждая вещь обозначала что-то, что обозначало нечто другое, причем так, что часто лишь блокировало, а не проясняло причинно-следственные связи. Чтобы еще больше запутать ситуацию, нередко отношения произвольно связывались в системы чисел. Особенно важную роль сыграли семерки. Это были семь добродетелей, семь смертных грехов, семь прошений молитвы "Отче наш", семь даров Святого Духа, семь страстей, семь блаженств и семь таинств, "представленных семью животными и сопровождаемых семью болезнями".

Журналистика XV века

Будь новостная заметка написана в пятнадцатом веке, она не отвечала бы ни одному из классических приемов освещения фактов, разве что косвенно, через аллегорическое олицетворение. Рассмотрим запись в частном дневнике об убийствах бургундцев в Париже пятнадцатого века:

Тогда появилась богиня Раздора, жившая в башне Злого Совета, и пробудила Гнев, безумную женщину, и Жадность, и Ярость, и Месть, и взялись они за всевозможное оружие, и с позором изгнали Разум, Справедливость, Память о Боге и Умеренность. Тогда Безумие их разъярило, а Убийство и Резня убивали, рубили, предавали смерти, истребляли всех, кого находили в тюрьмах… а Любостяжание заправляло юбки за пояс вместе с Мародерством, дочерью своей, и Лихоимством, сыном своим… После этого все вышеупомянутые пошли под руководством своих богинь, то есть Гнева, Любостяжания и Мстительности, которые провели их через все публичные тюрьмы Парижа и т. д.

Отход от средневековой парадигмы помог подготовить людей к "современному" мышлению о причине и следствии, а не к символическим связям и аллегорической персонификации. Нет необходимости утверждать, что доктрина и образ мышления позднесредневековой церкви были неискренними, чтобы увидеть, что они имели тенденцию тесно соответствовать потребностям аграрного феодализма, оставляя очень мало места для торговли и тем более промышленного развития. Это был скорее случай, когда церковь как доминирующий институт формировала моральные, культурные и правовые ограничения таким образом, что они тесно соответствовали императивам феодализма. По этой же причине те ограничения плохо подходили для нужд индустриального общества, так же как моральные, культурные и правовые ограничения современного национального государства плохо подходят для облегчения торговли в информационную эпоху. Мы верим, что государство, как и церковь, будет революционизировано, чтобы способствовать реализации нового потенциала.

Протестантская доктрина о том, что небеса могут быть достигнуты только верой и без помощи молитв за умерших, была отброшена как теологический вопрос. Тем не менее, это была теология, соответствовавшая экономическим реалиям новой эпохи. Она удовлетворяла очевидную потребность в более экономически эффективном пути к спасению в то время, когда альтернативные затраты на вливание дополнительного капитала в раздутую церковную бюрократию внезапно возросли, люди стали меньше отдавать свои деньги церкви, поскольку у них не было другого выхода. Но когда они вдруг увидели возможность заработать в сто раз больше своего капитала, финансируя путешествие за пряностями на Восток, или получить меньшую, но все же многообещающую сумму процентов годовых, финансируя батальон для короля, они, понятно, искали милости Божьей там, где лежали их собственные интересы.

Многие купцы и другие простолюдины вскоре стали намного богаче своих предшественников, живших при феодализме. Резкое повышение уровня жизни среди купцов и мелких производителей раннего модерна было крайне непопулярно среди тех, чьи доходы и образ жизни рушились вместе с феодализмом. Ослабление монополии церкви и усиление мегаполитической власти богатых привело к резкому сокращению перераспределения доходов. Крестьяне и городская беднота, не ставшие непосредственными бенефициарами новой системы, горько завидовали тем, кто стал. Хейзинга описал преобладающее отношение, что вполне может быть важной параллелью с информационной революцией: "Ненависть к богатым, особенно к новым богачам, которых тогда было очень много, была всеобщей". Не менее поразительная параллель возникла в связи с огромным всплеском преступности. Разрушение старого порядка почти всегда вызывает всплеск преступности, если не откровенную анархию, как при феодальной революции, которую мы рассматривали в предыдущей главе. В конце Средневековья, поскольку старые системы социального контроля разрушились, преступность также резко возросла. По словам Хейзинги, "Преступность стала рассматриваться как угроза порядку и обществу". Она может стать такой же угрозой и в будущем.

Современный мир родился в сумятице новых технологий, новых идей и вони черного пороха. Пороховое оружие и усовершенствованное судоходство дестабилизировали военную основу феодализма, тогда как новые коммуникационные технологии подорвали его идеологию. Среди элементов, которые помогла выявить новая технология печати, была коррупция церкви, чья иерархия, а также рядовые сотрудники уже были низко оценены обществом, которое парадоксальным образом ставило религию в центр всего. Это парадокс с очевидной современной параллелью разочарования в политиках и бюрократах в обществе, ставящем политику в центр всего.

Конец пятнадцатого века был временем разочарования, смятения, пессимизма и отчаяния. То были времена, весьма похожие на нынешние.

ГЛАВА 5: САМОЧУВСТВИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

Демократия и национализм как ресурсные стратегии в эпоху насилия

"Важнее всего знать, что успех в войне зависит от наличия достаточного количества денег для обеспечения нужд данной затеи".

– РОБЕРТ ДЕ БАЛЬЗАК, 1502 ГОД

ОСКОЛКИ ИСТОРИИ

9 и 10 ноября 1989 года телевидение показало всему миру сцены ликующих жителей Восточного Берлина, разбирающих Берлинскую стену с помощью кувалд. Начинающие предприниматели из толпы подбирали куски стены, которые впоследствии продавались капиталистам далеко за пределами страны в качестве сувенирных пресс-папье. В течение многих последующих лет на этих реликвиях делался оживленный бизнес. Даже сейчас, на момент написания этих строк, в небольших журналах все еще можно встретить объявления, предлагающие на продажу куски старого восточногерманского бетона по ценам, обычным для серебряной руды высокой пробы. Мы считаем, что тем, кто купил “Берлинский хлам”, не стоит торопиться с его продажей. Они хранят память о чем-то большем, чем крах коммунизма. Мы считаем, что Берлинская стена стала самой важной грудой исторических обломков с тех пор, как почти пятью веками ранее, в феврале 1495 года, были разнесены в щепки стены Сан-Джованни.

Разрушение Сан-Джованни французским королем Карлом VIII стало первым взрывом пороховой революции. Оно ознаменовало конец феодальной фазы истории и наступление индустриализма, о чем мы уже писали ранее. Разрушение Берлинской стены знаменует собой еще один исторический сдвиг — переход от индустриальной эпохи к информационной. Никогда еще не было такого глобального символического триумфа эффективности над властью. Когда стены Сан-Джованни пали, это стало яркой демонстрацией того, что экономическая отдача от насилия в мире резко возросла. Падение Берлинской стены говорит о другом, а именно о том, что отдача от насилия сейчас снижается. Лишь немногие начали осознавать, что все это будет иметь драматические последствия.

По причинам, которые мы исследуем в этой главе, Берлинская стена может оказаться гораздо более символичной для всей эпохи индустриального национального государства, чем это понимали те, кто был в толпе в ту ночь в Берлине, или миллионы, наблюдавшие за происходящим у экранов телевизоров. В отличие от стены Сан-Джованни, Берлинская стена была построена с совсем другой целью — предотвратить побег людей изнутри, а не препятствовать проникновению хищников снаружи. Один лишь этот факт является показательным индикатором роста могущества государства с пятнадцатого по двадцатый век. И этот факт не является единственным.

На протяжении веков национальное государство делало все внешние стены излишними и ненужными. Уровень монополии государства на принуждение в тех регионах, где оно впервые закрепилось, сделал их более мирными внутри страны и более грозными в военном отношении, чем любые суверенитеты, которые мир видел до этого. Государство использовало ресурсы, добытые из разоруженного в значительной степени населения, для подавления мелких хищников. Национальное государство стало самым успешным в истории инструментом для захвата ресурсов. Его успех был основан на превосходной способности извлекать богатство из своих граждан.

"Полюби или проваливай" (если ты не богач)

Прежде чем переход от национального государства к новым суверенитетам информационной эпохи будет завершен, многие жители крупнейших и наиболее могущественных западных национальных государств, подобно своим коллегам в Восточном Берлине в 1989 году, будут строить заговоры, чтобы найти выход. Намекая на грядущие события, президент Соединенных Штатов предложил в 1995 году ввести налог на выезд из страны, "Берлинскую стену для капитала", которая потребует от богатых американцев заплатить значительный выкуп, чтобы сбежать хотя бы с частью своих денег.

"Выкуп Клинтона" не только напоминает политику поздней Восточной Германии, которая рассматривала своих граждан как имущество; он также заставляет вспомнить о все более драконовских мерах, принятых для укрепления финансового положения Римской империи, находящейся в упадке. Этот отрывок из Кембриджской древней истории рассказывает о данном факте:

Так началось яростное стремление государства выжать из населения все до последней капли. Поскольку экономических ресурсов не хватало, сильные боролись, чтобы урвать себе львиную долю: с жестокостью и беспринципностью, вполне соответствующими происхождению власть имущих и привыкших к грабежу солдат. На население была обрушена вся строгость закона. Солдаты выступали в роли судебных приставов или шныряли по землям в качестве тайной полиции. Пострадали больше всего, естественно, владельцы любой собственности. На их имущество было относительно легко наложить руки, а в чрезвычайной ситуации они были тем классом, у которого чаще и быстрее всего можно было что-то вымогать.

Когда у неэффективных систем есть возможность наложить уголовное бремя на тех, кто стремится сбежать, они зачастую это делают. Снова цитируем Кембриджскую древнюю историю: "Если собственники закапывали свои деньги или жертвовали двумя третями своего имущества, чтобы скрыться от магистрата, или заходили так далеко, что отдавали все свое имущество, чтобы освободиться от ренты за участок земли, а непривилегированный класс убегал, государство отвечало усилением давления". Об этом стоит помнить, планируя будущее. Закат государственных систем в прошлом редко был вежливым, упорядоченным процессом. Мы упоминали о скверных привычках римских сборщиков налогов во второй главе. Большое количество agri deserti, или заброшенных ферм, в Западной Европе после распада Римской империи отражало лишь малую часть более широкой проблемы. На самом деле, в Галлии и в пограничных районах, включающих нынешние Люксембург и Германию, поборы, как правило, были относительно мягкими. В самом плодородном регионе Рима, Египте, где земледелие было более продуктивным благодаря ирригации, дезертирство владельцев было еще большей проблемой. Вопрос о том, стоит ли пытаться бежать, – ultimum refugium, как его называли на латыни, – стал главной проблемой почти каждого обладателя собственности. Записи показывают, что "среди обычных вопросов, которые задавали оракулу в Египте, были три стандартных типа: ‘Стану ли я нищим?’, ‘Податься ли мне в бега?’ и ‘Будет ли остановлен мой побег?’". Предложение Клинтона отвечает да на все три вопроса. Это ранняя версия препятствия на пути к бегству, которое, вероятно, будет становиться все более обременительным по мере уменьшения фискальных ресурсов национального государства. Конечно, первая американская версия выездного барьера является более милосердной, чем бетон и колючая проволока Эриха Хонеккера. Барьер также предполагает большую чувствительность к цене, при этом бремя ложится только на "миллиардеров" с налогооблагаемым имуществом свыше $600,000.

Тем не менее, он был оправдан аргументами, схожими с теми, которые когда-то приводил Хонеккер в защиту самого известного проекта общественных работ поздней Германской Демократической Республики. Хонеккер утверждал, что восточногерманское государство вкладывает значительные средства в потенциальных беженцев. Он отметил, что разрешение им свободно уехать создало бы экономическую невыгоду для государства, которому требовались их усилия в Восточной Германии.

Если принять предпосылку, что люди являются или должны быть активами государства, то стена Хонеккера вполне логична. Берлин без стены был бы брешью коммунистов, так же как побег из-под налоговой юрисдикции США был бы брешью налоговой службы Клинтона. Аргументы Клинтона по поводу бегства миллиардеров, помимо демонстрации обычного для политика пренебрежения честностью цифр, похожи на аргументы Хонеккера, но несколько менее логичны, поскольку правительство США, по сути, не имеет больших экономических инвестиций в богатых граждан, которые могли бы стремиться к бегству. Речь не идет о том, что они получили образование за государственный счет, хотят ускользнуть и заниматься юридической практикой в другом месте. Подавляющее большинство тех, к кому должен был применяться налог на выезд, создали свое богатство собственными усилиями и вопреки, а не благодаря правительству США.

Поскольку 1% налогоплательщиков в настоящее время платит 28.7% от общей суммы подоходного налога в Соединенных Штатах, речь идет не о том, что богатые не в состоянии возместить любые реальные инвестиции, которые государство могло сделать в их образование или экономическое процветание. Наоборот. Те, кто оплачивает большую часть счетов, платят гораздо больше, чем совокупная стоимость любых получаемых ими льгот. При среднем годовом налоговом платеже, превышающем $125,000, налоги обходятся 1% американских налогоплательщиков гораздо дороже, чем они сейчас думают. Если предположить, что в течение сорока лет каждый из них сможет получить даже 10% доход от излишне уплаченного налога, то каждые $5000 ежегодной уплаты излишнего налога уменьшат их чистую прибыль на $2.2 млн. При 20% норме прибыли каждые $5000 избыточного налога уменьшают чистую прибыль на $44 млн.

По мере приближения нового тысячелетия новые мегаполитические условия информационной эпохи будут делать факт хищничества  национального государства, унаследованного нами от индустриальной эпохи, все более очевидным. С каждым годом оно будет казаться все меньшим благом для процветания и все большим препятствием, от которого человек захочет убежать. Это будет побег, который отчаявшиеся правительства не захотят допустить. Стабильность и даже выживание западных государств всеобщего благосостояния зависит от их способности продолжать извлекать огромную долю мирового производства для перераспределения в пользу подгруппы избирателей в странах ОЭСР. Все это требует, чтобы налоги, налагаемые на наиболее производительных граждан богатых стран, устанавливались по сверхмонопольным ставкам, в сотни и даже тысячи раз превышающим реальную стоимость услуг, которые правительства предоставляют взамен.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

Падение Берлинской стены было не просто видимым символом смерти коммунизма. Оно стало поражением всей мировой системы национальных государств и триумфом эффективности и рынков. Точка опоры власти, лежащая в основе истории, сместилась. Мы считаем, что падение Берлинской стены в 1989 году стало кульминацией эпохи национального государства, своеобразного двухсотлетнего этапа в истории, который начался с Французской революции. Государства существуют уже шесть тысяч лет. Но до девятнадцатого века на них приходилась лишь малая часть мировых суверенитетов. Их восхождение началось и закончилось революцией.

Великие события 1789 года положили начало курсу Европы на создание подлинно национальных правительств. Великие события 1989 года ознаменовали смерть коммунизма и утверждение контроля рыночных сил над массовой властью. Эти две революции, произошедшие с разницей ровно в двести лет, определяют эпоху, когда национальное государство преобладало в системе великих держав. Великие державы, в свою очередь, доминировали в мире, распространяя или навязывая государственные системы даже самым отдаленным племенным анклавам.

Триумф государства как главного средства организации насилия в мире не был вопросом идеологии. Это было вызвано холодной логикой насилия. Это было, как мы любим говорить, мегаполитическое событие, определяемое не столько желаниями теоретиков и государственных деятелей или маневрами генералов, сколько скрытым рычагом насилия, который двигал историю так, как Архимед мечтал двигать мир. Государства были нормой на протяжении последних двухсот лет современного периода. Но в более длительной истории государства были редкостью.

Их жизнеспособность всегда зависела от чрезвычайных мегаполитических условий. До современного периода большинство государств были “…восточными деспотиями”, сельскохозяйственными обществами в пустынях, выживание которых зависело от контроля над ирригационными системами. Даже Римская империя косвенно была гидравлическим обществом благодаря своему контролю над Египтом и Северной Африкой. Но не настолько, чтобы выжить. Рим, как и большинство досовременных государств, в конечном счете, не имел возможности принудить к соблюдению монополии на насилие, которая дает способность морить людей голодом. Римское государство за пределами Африки не могло отрезать воду для выращивания урожая, отказывая непокорным людям в доступе к ирригационной системе. Такие гидравлические системы предоставляли больше рычагов для насилия, чем любая другая мегаполитическая конфигурация в древней экономике. Тот, кто контролировал воду в этих обществах, мог извлекать выгоду на уровне, почти сравнимом с процентом от общего объема производства, поглощаемого современным национальным государством.

Масштабность превыше эффективности

Порох позволил государствам легче расширяться за пределы рисовых полей и засушливых речных долин. Природа порохового оружия и характер индустриальной экономики создавали большие преимущества от масштаба в ведении войны. Это привело к высокой и быстро растущей отдаче от насилия.

По словам историка Чарльза Тилли, "государства, обладающие самыми большими средствами принуждения, как правило, выигрывали войны; эффективность (отношение объема производства к объему вводимых ресурсов) стояла на втором месте после результативности (общий объем производства)". Поскольку правительства в основном были организованы в больших масштабах, даже те немногие выжившие небольшие суверенные государства такие как Монако или Андорра, нуждались в признании более крупных государств для обеспечения своей независимости. Только крупные государства, обладающие наибольшими объемами ресурсов, могли конкурировать на поле боя.

Величайший вопрос, оставшийся без ответа

Это подводит нас к одной из величайших загадок современной истории, оставленной без ответа: почему холодная война, которая привела к завершению формирования системы великих держав, поставила коммунистические диктатуры против демократий государства всеобщего благосостояния в качестве финальных соперников. Этот вопрос настолько мало изучен, что многим показалось правдоподобным, когда аналитик Госдепартамента Фрэнсис Фукуяма провозгласил "конец истории" после падения Берлинской стены. Восторженные поклонники его работы слишком многое принимала как должное.

По-видимому, ни автор, ни многие другие не потрудились задать фундаментальный вопрос: “Какие общие характеристики государственного социализма и демократии государства всеобщего благосостояния привели к тому, что они стали последними претендентами на мировое господство? Это важный вопрос”.

В конце концов, за последние пять веков появились и исчезли десятки противоборствующих систем суверенитета, включая абсолютные монархии, племенные анклавы, церковные княжества, прямое правление Папы, султанаты, города-государства и анабаптистские колонии. Сегодня большинство удивилось бы, узнав, что компания по управлению больницами, имеющая собственные вооруженные силы, может править страной на протяжении столетий. Однако нечто очень похожее имело место. В течение трехсот лет после 1228 года тевтонские рыцари госпиталя Святой Марии в Иерусалиме, позднее объединившиеся с рыцарями меча Ливонии, правили Восточной Пруссией и различными территориями в Восточной Европе, включая части Литвы и Польши. Затем произошла пороховая революция. В течение десятилетий тевтонские рыцари были изгнаны как суверены всех своих территорий, а их Великий магистр имел не больше военного значения, чем современный чемпион по шахматам. Почему? Почему так много других систем суверенитета померкли до незначительности, в то время как в великой борьбе за мировую власть в конце индустриальной эпохи массовые демократии построились на битву против государственных социалистических систем?

Неограниченный контроль

Если наша теория мегаполитики верна, то ответ прост. Это все равно, что спросить, почему борцы сумо обычно толстые. Ответ заключается в том, что худой борец сумо, каким бы впечатляющим ни было его соотношение силы и веса, не может конкурировать с гигантским борцом. Как считает Тилли, важным вопросом была "результативность (общий объем производства)", а не "эффективность (отношение объема производства к объему затраченных ресурсов)". В ожесточающемся мире на протяжении пяти веков конкуренции, непременно преобладали те системы, которые облегчали наилучший доступ к ресурсам, необходимым для ведения крупномасштабной войны.

Как это работало? В случае с коммунизмом ответ очевиден. При коммунизме те, кто контролировал государство, контролировали практически все. Если бы вы были гражданином Советского Союза во время холодной войны, КГБ мог бы забрать вашу зубную щетку, если бы счел это полезным для своих целей. Они могли забрать даже ваши зубы. Согласно оценкам, которые стали более достоверными после открытия бывших советских архивов в 1992 году, тайная полиция и другие агенты позднесоветского государства за семьдесят четыре года правления унесли жизни 50 миллионов человек. Государственная социалистическая система была в состоянии мобилизовать для своих вооруженных сил все, что существовало в ее границах, и маловероятно, что кто-то из живущих там людей мог возразить.

В случае с западными демократиями эта история менее очевидна, отчасти потому, что мы привыкли думать о демократии в резком контрасте с коммунизмом. С точки зрения индустриальной эпохи, эти две системы действительно были большими противоположностями. Но с точки зрения информационного века у этих двух систем больше общего, чем можно было бы предположить. И то, и другое способствовало беспрепятственному контролю над ресурсами со стороны правительства. Разница заключалась в том, что демократическое государство всеобщего благосостояния передавало в руки правительства еще больше ресурсов, чем государственные социалистические системы.

Это наглядный пример редкого явления – меньше значит лучше. Государственная социалистическая система была основана на доктрине, что государство владеет всем. Демократическое государство всеобщего благосостояния, напротив, выдвигало более скромные требования и тем самым использовало лучшие стимулы для мобилизации большей производительности. Вместо того чтобы с самого начала претендовать на все, правительства на Западе позволили частным лицам владеть собственностью и накапливать богатство. Затем, после того как богатство было накоплено, западные национальные государства обложили налогом большую его часть. Налоги на имущество, подоходные налоги и налоги на недвижимость на высоком уровне обеспечили демократическое государство всеобщего благосостояния огромным количеством ресурсов по сравнению с ресурсами, доступными через государственные социалистические системы.

По сравнению с коммунизмом, государство всеобщего благосостояния действительно было гораздо более эффективной системой. Но по сравнению с другими системами накопления богатства, такими как настоящий анклав laissez-faire, например, Гонконг, государство всеобщего благосостояния оставалось неэффективным. Опять же, меньше – значит лучше. Именно эта неэффективность сделала государство всеобщего благосостояния доминирующим в мегаполитических условиях индустриальной эпохи.

Когда вы поймете, почему, вы станете гораздо ближе к пониманию того, что на самом деле означает падение Берлинской стены и смерть коммунизма. Отнюдь не гарантируя, что демократическое государство всеобщего благосостояния стало триумфальной системой, как это было принято считать, это было скорее похоже на то, что его брат-близнец умер от старости. Та же самая мегаполитическая революция, которая убила коммунизм, также, вероятно, подорвет и уничтожит демократические государства всеобщего благосостояния, какими мы их знали в двадцатом веке.

КТО ПРАВИТ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ?

Ключ к этому необщепринятому выводу лежит в понимании того, где находится контроль над демократическим правительством. Этот вопрос не так прост, как может показаться. В современную эпоху вопрос о том, кто контролирует правительство, почти всегда задавался в качестве политического. Ответов на этот вопрос было много, но почти всегда они касались определения политической партии, группы или фракции, которая доминировала в управлении конкретным государством в определенный момент. Вы слышали о правительствах, контролируемых капиталистами; правительствах, контролируемых рабочими; правительствах, контролируемых католиками и исламскими фундаменталистами; правительствах, контролируемых племенными и расовыми группами; правительствах, контролируемых хуту, и правительствах, контролируемых белыми. Вы также слышали о правительствах, контролируемых профессиональными группами, такими как юристы или банкиры. Вы слышали о правительствах, контролируемых сельскими интересами, машинерией больших городов и людьми, живущими в пригородах.

И вы наверняка слышали о правительствах, контролируемых политическими партиями, – демократами, консерваторами, христианскими демократами, либералами, радикалами, республиканцами и социалистами.

Но вы, вероятно, мало слышали о правительстве, контролируемом своими клиентами. Экономический историк Фредерик Лейн в некоторых ранее упоминавшихся эссе об экономических последствиях насилия заложил основу для нового способа понимания того, где находится контроль правительства. Помышление о правительстве как об экономической единице, которая продает защиту, привело Лейна к анализу контроля над правительством в экономических, а не политических терминах. С этой точки зрения, существуют три основные альтернативы контроля правительства, каждая из которых влечет за собой принципиально иной набор стимулов: собственники, работники и потребители.

Собственники

Даже сегодня, правительства иногда контролируются собственником, обычно наследным лидером, который по всем признакам и целям владеет страной. Например, султан Брунея относится к правительству Брунея в некотором роде как к собственности. Подобное было более распространено среди лордов Средневековья, которые относились к своим вотчинам как к владениям, чтобы оптимизировать свои доходы.

Лейн описал стимулы "владельцев производящего продукцию предприятия" следующим образом: “Заинтересованность в максимизации прибыли приведет к тому, что он, сохраняя цены, попытается снизить свои издержки. Он, как Генрих VII в Англии или Людовик XI во Франции, будет использовать недорогие хитрости, по крайней мере, настолько недорогие, насколько это возможно, для подтверждения своей легитимности, поддержания внутреннего порядка и отвлечения соседних принцев, чтобы его собственные военные расходы были низкими. За счет снижения затрат, или за счет увеличения поборов, ставших возможными благодаря прочности его монополии, или за счет их комбинации, он накапливает излишки”. У правительств, контролируемых собственниками, есть сильные стимулы к снижению затрат на обеспечение защиты или монополизацию насилия на определенной территории. Но пока их правление надежно, у них мало стимулов снижать цену (налог), которую они взимают со своих клиентов, ниже ставки, оптимизирующей доходы. Чем выше цена, которую может назначить монополист, и чем ниже его фактические затраты, тем большую прибыль он получит.

Идеальной фискальной политикой для правительства, контролируемого собственниками, был бы огромный профицит. Когда правительства могут поддерживать высокие доходы, но сокращать расходы, это оказывает большое влияние на использование ресурсов.

Труд и другие ценные ресурсы, которые в противном случае были бы потрачены впустую, обеспечивая неоправданно дорогую защиту, становятся доступными для инвестиций и других целей. Чем выше монарх может поднять свою прибыль за счет снижения издержек, тем больше ресурсов высвобождается. Когда эти ресурсы используются для инвестиций, они обеспечивают стимул для роста.

Но даже если они используются на показное потребление, они помогают создавать и подпитывать новые рынки, которые в противном случае не существовали бы, поскольку ресурсы были потрачены на производство неэффективной "защиты".

Работники

Легко охарактеризовать стимулы, которые преобладают для правительств, контролируемых их работниками. Это были бы стимулы аналогичные оным в других организациях, контролируемых работниками. Прежде всего, организации, управляемые работниками, склонны поддерживать любую политику, которая увеличивает занятость, и выступать против мер, которые сокращают рабочие места. По словам Лейна, "когда работники в целом контролировали ситуацию, они были мало заинтересованы в минимизации сумм, взимаемых за защиту, и не были заинтересованы в минимизации той значительной части затрат, которую составляют расходы на оплату труда, их собственные зарплаты. Максимизация размера также была им больше по вкусу". Правительство, контролируемое своими служащими, редко будет иметь стимулы для снижения расходов на содержание правительства или цены, взимаемой со своих клиентов. Однако там, где условия накладывают сильное ценовое сопротивление в виде оппозиции к повышению налогов, правительства, контролируемые работниками, скорее позволят доходам упасть ниже расходов, чем сократят свои расходы. Другими словами, их стимулы подразумевают, что они могут быть склонны к хроническому дефициту – как и правительства, контролируемые собственниками, они не были бы клиентоориентированными. Есть ли примеры правительств, контролируемых своими клиентами? Да.

Клиенты

Пример таких средневековых купеческих республик как Венеция вдохновил Лейна на экономический анализ контроля над правительством. В той же Венеции группа оптовых торговцев, которым требовалась защита, эффективно контролировала правительство на протяжении веков.

Они были настоящими потребителями услуг по защите, предоставляемых государством, а не собственниками. Они платили за услугу. Они не стремились извлечь выгоду из контролируемой ими монополии правительства на насилие. Если некоторые и делали это, то в течение длительного времени им мешали другие клиенты. Другие примеры правительств, контролируемых своими клиентами, включают демократии и республики с ограниченной франшизой, такие как древние демократии или американская республика в период ее основания. В то время право голосовать имели только те, кто платил правительству, а это было лишь около 10% населения.

Правительства, контролируемые своими клиентами, как и правительства собственников, имеют стимулы к максимальному снижению своих операционных расходов.

Но в отличие от правительств, контролируемых собственниками или работниками, правительства, фактически контролируемые своими клиентами, имеют стимулы сдерживать устанавливаемые ими цены. Там, где правят клиенты, правительства являются экономными и в целом ненавязчивыми, с низкими операционными расходами, минимальной занятостью и низкими налогами. Правительство, контролируемое своими клиентами, устанавливает налоговые ставки не для оптимизации суммы, которую правительство может собрать, а для оптимизации суммы, которую клиенты могут себе позволить.

Как и типичные предприятия на конкурентных рынках, даже монополия, контролируемая своими клиентами, будет вынуждена двигаться в сторону эффективности. Она не сможет установить цену в виде налогов, превышающую затраты более чем на незначительную величину.

РОЛЬ ДЕМОКРАТИИ: ИЗБИРАТЕЛИ КАК РАБОТНИКИ И КЛИЕНТЫ

Лейн относится к демократии традиционным образом, полагая, что она приводит к тому, что предприятия, использующие и производящие насилие, "все больше контролируются своими клиентами". Это, безусловно, политически корректный вывод. Но правда ли это? Мы думаем, что нет. Внимательно изучите как функционируют современные демократические государства.

Прежде всего, у них мало характеристик тех конкурентных отраслей, где условия торговли четко контролируются их клиентами. Во-первых, демократические правительства обычно тратят лишь малую часть своих общих расходов на защиту, которая является их основной деятельностью. Например, в США федеральные и местные органы власти на содержание полиции, а также судов и тюрем тратят всего 3,5% от общих расходов. Добавьте сюда военные расходы, и доля доходов, направляемых на защиту, по-прежнему составит лишь около 10%. Еще одним показательным намеком на то, что массовая демократия не контролируется своими клиентами, является тот факт, что современная политическая культура, унаследованная от индустриального века, сочла бы возмутительным, если бы политика по важнейшим вопросам действительно определялась интересами людей, которые оплачивают счета. Представьте, какой шум поднялся бы, если бы президент США или премьер-министр Великобритании предложил позволить группе граждан, которые платят большую часть налогов, определять, какие программы правительства должны продолжаться, а какие группы сотрудников должны быть уволены. Это глубоко оскорбило бы представления о том, как должно работать правительство, в той мере, в какой не оскорбило бы разрешение государственным служащим определять, чьи налоги должны быть повышены.

И все же, когда покупатели действительно находятся у руля, считается возмутительным, что они не должны получать то, что хотят. Если бы вы пришли в магазин, чтобы купить мебель, а продавцы взяли ваши деньги, но затем стали игнорировать ваши просьбы и советоваться с другими о том, как их потратить, вы бы совершенно справедливо расстроились. Вы не сочли бы нормальным или оправданным, если бы сотрудники магазина заявили, что вы действительно не заслуживаете этой мебели и что ее следует отправить кому-то, кого они считают более достойным. Тот факт, что нечто подобное происходит в отношениях с правительством, показывает, как мало контроля у его "клиентов" на самом деле.

По любым меркам, расходы на демократическое правительство вышли из-под контроля в отличие от типичной ситуации, когда предпочтения клиентов заставляют продавцов быть эффективными. Большинство демократических стран страдают от хронического дефицита. Для фискальной политики характерен контроль со стороны сотрудников. Правительства, похоже, особенно упорно сопротивляются снижению затрат на свою деятельность. Почти универсальной жалобой на современное правительство во всем мире является то, что политические программы, однажды установленные, сворачиваются с большим трудом. Уволить государственного служащего практически невозможно.

На самом деле, одно из главных преимуществ, возникающих при приватизации функций, ранее находившихся в государственной собственности, заключается в том, что частный контроль обычно позволяет гораздо легче отсеивать ненужную занятость. От Британии до Аргентины нередко новые частные менеджеры увольняли от 50 до 95 процентов бывших государственных служащих.

Подумайте также о том, на каком основании устанавливаются цены на государственные охранные услуги. По большей части, вы напрасно будете искать намеки на конкурентное влияние на налоговые ставки, в соответствии с которыми устанавливаются цены на государственные услуги. Даже случайные дебаты о снижении налогов, которые прервали нормальный политический дискурс в последние годы, показывают, насколько далеко, как правило, демократическое правительство от контроля со стороны своих клиентов. Сторонники снижения налогов иногда утверждают, что государственные доходы на самом деле увеличатся, поскольку ранее ставки были настолько высокими, что препятствовали экономической активности.

Компромисс, который они обычно хотели подчеркнуть, – это не конкуренция между юрисдикциями, а нечто гораздо более удивительное. Они не утверждали, что поскольку налоговые ставки в Гонконге составляют всего 15%, ставки в США или Германии должны быть не выше 15%. Наоборот. Налоговые дебаты обычно предполагали, что налогоплательщик должен выбирать не между ведением бизнеса в одной юрисдикции или в другой, а между ведением бизнеса по штрафным ставкам и "потерей" собственного бизнеса. Вам уже говорили, что производительные люди, подвергающиеся хищническому налогообложению, оторвутся от своих входящих имейлов и отправятся играть в гольф, если их налоговое бремя не будет облегчено.

Тот факт, что такой аргумент вообще может возникнуть, показывает, насколько далеки от конкурентной основы были затраты на защиту, навязанные демократическими государствами всеобщего благосостояния. Условия прогрессивного подоходного налогообложения, которые появились в каждом демократическом государстве всеобщего благосостояния в течение двадцатого века, кардинально отличаются от ценовых положений, которые были бы предпочтительны для покупателей. Это можно легко увидеть, сравнив налогообложение, взимаемое для поддержки монопольного предоставления защиты, с тарифами на телефонную связь, которая до недавнего времени была монополией в большинстве мест. Клиенты будут кричать о кровавой обдираловке, если телефонная компания попытается взимать плату за разговоры на том же основании, на котором взимается подоходный налог. Предположим, телефонная компания прислала счет на $50,000 за звонок в Лондон только потому, что во время разговора вы случайно заключили сделку на $125,000. Ни вы, ни любой другой клиент в здравом уме не стал бы за такое платить. Но именно на этой основе начисляются подоходные налоги в каждом демократическом государстве всеобщего благосостояния.

Если хорошенько подумать о том, на каких условиях функционировали промышленные демократии, то логичнее рассматривать их как форму правления, контролируемую работниками. Представление о массовой демократии как о правительстве, контролируемом своими служащими, помогает объяснить сложность изменения политики правительства. Правительство во многих отношениях, похоже, управляется в интересах работников. Например, государственные школы в большинстве демократических стран, похоже, хронически неисправны и не поддаются исправлению. Если бы клиенты действительно были в центре внимания, им было бы легче задавать новые направления политики.

Те, кто платит за демократическое правительство, редко устанавливают условия государственных расходов. Вместо этого правительство функционирует как кооператив, который не контролируется собственниками и работает как естественная монополия. Цены слабо соотносятся с затратами. Качество услуг, как правило, низкое по сравнению с качеством услуг в частных предприятиях. Недовольство клиентов трудно устранить. Короче говоря, массовая демократия ведет к контролю над правительством со стороны его "работников". Но подождите. Вы можете сказать, что в большинстве юрисдикций преобладают избиратели, а не лица, получающие зарплату от государства. Как в таких условиях работники могут доминировать? Государство всеобщего благосостояния возникло, чтобы ответить именно на этот вопрос. Поскольку в иных случаях не хватало работников для создания большинства, все большее число избирателей фактически включалось в платежную ведомость для получения всевозможных трансфертных платежей. По сути, получатели трансфертных платежей и субсидий стали псевдогосударственными служащими, которые смогли избавиться от необходимости каждый день являться на работу.

Это был результат, продиктованный мегаполитической логикой индустриальной эпохи.

Когда величина принудительной силы важнее, чем эффективное использование ресурсов, как это было до 1989 года, для большинства правительств практически невозможно быть под контролем своих клиентов. Как хорошо показал пример позднего Советского Союза, еще несколько лет назад государства могли осуществлять огромную власть в мире, даже растрачивая ресурсы в огромных масштабах. Когда отдача от насилия высока и только растет, масштабность более значительна, чем эффективность. Крупные организации, как правило, преобладают над мелкими. Те правительства, которые более результативно мобилизуют военные ресурсы, даже ценой растраты многих из них, как правило, преобладают над теми, которые используют ресурсы более эффективно.

Те, кто платит за демократическое правительство, мало могут поведать о том, как расходуются их деньги. Вместо этого государство функционирует как кооператив, который не контролируется собственниками и работает как естественная монополия.

Цены слабо соотносятся с затратами. Качество услуг, как правило, низкое по сравнению с качеством услуг в частных предприятиях. Недовольство клиентов трудно устранить. Короче говоря, массовая демократия ведет к контролю над правительством со стороны его "служащих". Подумайте, что это значит. Из этого неизбежно следует, что когда масштабность значит больше, чем эффективность, правительства, контролируемые своими клиентами, не могут преобладать, а зачастую и выжить.

В таких условиях наиболее результативными в военном отношении будут те субъекты, которые задействуют наибольшее количество ресурсов для ведения войны. Но правительства, которые действительно контролируются своими клиентами, оплачивающими их счета, вряд ли будут иметь карт-бланш на то, чтобы залезть в карманы каждого для извлечения ресурсов.

Клиенты обычно хотят, чтобы цены, которые они платят за любой продукт или услугу, включая защиту, снижались и находились под контролем. Если бы западные демократии находились под контролем клиентов во время холодной войны, один этот факт сделал бы их более слабыми конкурентами в военном отношении, поскольку почти наверняка ограничил бы приток ресурсов к правительству. Помните, что там, где правят клиенты, следует ожидать, что и цены, и затраты будут находиться под жестким контролем. Но это вряд ли произойдет.

Государства всеобщего благосостояния были очевидными победителями в конкурсе расходов во время холодной войны. Комментаторы всех мастей называли в качестве фактора своего триумфа способность привести Советский Союз к банкротству.

Именно этот факт подчеркивает, как неэффективность демократии сделала ее мегаполитической доминантой в период роста отдачи от насилия. Массивные военные расходы со всеми их растратами представляют собой явно неоптимальное размещение капитала для частной выгоды. Ранее мы предположили, что хотя государства всеобщего благосостояния экономически эффективнее государственных социалистических систем, они гораздо менее эффективны для создания богатства, чем анклавы laissez-faire, такие как Гонконг.

По иронии судьбы, именно эта неэффективность демократического государства всеобщего благосостояния по сравнению с более свободной системой свободного рынка сделала его успешным в мегаполитических условиях индустриализма.

Как неэффективность, поощряемая демократией, стала фактором ее успеха в эпоху насилия? Ключ к разгадке этого, на первый взгляд,  парадокса лежит в осознании двух моментов:

1. Успех суверенитета в современную эпоху заключается не в создании богатства, а в создании военной силы, способной применить подавляющее насилие против любого другого государства. Для этого нужны деньги, но сами по себе деньги не могут выиграть битву. Задача состояла не в том, чтобы создать систему с самой эффективной экономикой или самыми быстрыми темпами роста, а в том, чтобы создать систему, которая могла бы добывать как можно больше ресурсов и направлять их на военные нужды. По своей природе военные расходы – это область, где финансовая отдача как таковая низка или вообще отсутствует.

2. Самый простой способ получить разрешение на инвестирование средств в деятельность с незначительной или нулевой прямой финансовой отдачей, например, в налоговые платежи, – это попросить разрешения не у того человека, чьи деньги вовлечены. Один из способов, которым голландцы смогли приобрести Манхэттен за эквивалент двадцати трех долларов в бусинах, заключается в том, что конкретные индейцы, которым они сделали предложение, не были теми, кому остров принадлежал по праву. Добраться до "да", как говорят маркетологи, на таких условиях гораздо проще. Предположим, например, что мы, как авторы этой книги, хотим, чтобы вы заплатили за экземпляр не цену, указанную на обложке, а 40% своего годового дохода. Мы с гораздо большей вероятностью получим разрешение на это, если спросим кого-то другого, и нам не придется спрашивать вас. На самом деле, мы были бы гораздо убедительнее, если бы могли полагаться на согласие нескольких людей, которых вы даже не знаете. Мы могли бы провести специальные выборы, которые Г.Л.Менкен описал (с куда меньшим преувеличением, чем он мог бы представить) как "продвинутый аукцион краденых вещей". И чтобы сделать пример более реалистичным, мы согласились бы поделиться частью денег, собранных с вас, с этими анонимными сторонними наблюдателями в обмен на их поддержку.

Именно эту роль и призвано выполнять современное демократическое государство всеобщего благосостояния. Это была непревзойденная система в индустриальную эпоху, потому что она была одновременно эффективной и неэффективной точно там, где это имело значение. Она сочетала эффективность частной собственности и стимулы для создания богатства с механизмом, облегчающим практически бесконтрольный доступ к этому богатству. Демократия держала карманы производителей богатства открытыми. Она преуспела в военном отношении в период разгара роста отдачи от насилия в мире именно потому, что затруднила для клиентов эффективное ограничение собираемых правительством налогов или других способов финансирования расходов на военные нужды, например, инфляции.

Почему клиенты не могут доминировать

Те, кто платил за "защиту" в современный период, были не в состоянии успешно отказывать суверену в ресурсах, даже действуя коллективно, когда это просто привело бы к тому, что они оказались бы под ударом других, возможно, более враждебных государств. Это было очевидным соображением во время холодной войны. Клиенты, или налогоплательщики, которые несли непропорционально большую долю расходов на содержание правительства в ведущих западных промышленных государствах, были не в том положении, чтобы отказываться платить высокие налоги. В результате они подверглись бы полной конфискации со стороны Советского Союза или другой агрессивной группы, способной организовать насилие.

Индустриализация и демократия

Если взглянуть на ситуацию шире, то массовая демократия может оказаться анахронизмом, который не сможет долго существовать после наступления  конца индустриальной эпохи. Конечно, массовая демократия и национальное государство возникли вместе с Французской революцией в конце восемнадцатого века, вероятно, в ответ на резкий рост реальных доходов. Доходы населения начали значительно расти в Западной Европе около 1750 года отчасти благодаря более теплой погоде. Это совпало с периодом технологических инноваций, которые вытеснили квалифицированную работу ремесленников оборудованием, которым могли управлять неквалифицированные рабочие, в том числе женщины и дети. Это новое промышленное оборудование повышало заработки неквалифицированных рабочих, делая распределение доходов более равномерным.

Извращенная идея о том, что люди склонны восставать, когда условия улучшаются, вопреки распространенному мнению, возможно, не была решающим спусковым крючком революции. Более важным может быть тот факт, что когда доходы выросли до определенного уровня, для раннего современного государства наконец-то стала практичной деятельность в обход частных посредников и могущественных магнатов, с которыми они раньше торговались за ресурсы, и переход к системе "прямого правления", в которой национальное правительство имеет дело непосредственно с отдельными гражданами, облагая их все более высокими налогами и требуя скудно оплачиваемой военной службы в обмен на предоставление различных льгот.

Поскольку у зарождающегося среднего класса вскоре появилось достаточно денег для уплаты налогов, правителям уже не нужно было, как раньше, вести переговоры с могущественными лендлордами или крупными купцами, которые, как писал историк Чарльз Тилли, "были в состоянии предотвратить создание мощного государства", которое "захватило бы их активы и стеснило бы их сделки … Легко понять, почему правительства были более успешны в добыче ресурсов, когда они имели дело с миллионами граждан по отдельности, а не с относительной горсткой лордов, герцогов, графов, епископов, наемников, вольных городов и других полусуверенных субъектов, с которыми правители европейских государств были вынуждены вести переговоры до середины восемнадцатого века".

Рост реальных доходов населения позволил правительствам принять стратегию, в соответствии с которой под их контролем оказалось больше ресурсов. Небольшие суммы, взятые в виде налогов с миллионов, могут принести больше дохода, чем большие суммы, выплачиваемые несколькими влиятельными людьми. Более того, со многими было гораздо легче иметь дело, чем с немногими, которые, как правило, не желали отдавать свои деньги и имели гораздо больше возможностей для сопротивления.

В конце концов, типичный фермер, мелкий торговец или рабочий обладал ничтожно малыми ресурсами по сравнению с самим государством. Не было даже намека на то, что типичный частный человек в Западной Европе накануне Французской революции мог эффективно торговаться с государством, чтобы снизить ставку налога, или оказывать результативное сопротивление планам и политике правительства, которые угрожали его интересам. Но это именно то, что могущественные частные магнаты делали на протяжении веков и продолжат делать впредь. Они эффективно сопротивлялись и торговались с правителями, ограничивая возможности последних по захвату ресурсов.

"Вступление в войну ускорило переход от косвенного правления к прямому. Почти любое государство, начинающее войну, обнаруживает, что оно не может оплатить эти начинания из своих накопленных резервов и текущих доходов.

Почти все воюющие государства берут большие займы, повышают налоги и изымают военные средства, включая людей, у неохотно идущих на это граждан, у которых есть другое видение применения своих ресурсов".

— ЧАРЛЬЗ ТИЛЛИ

Пример Польши середины восемнадцатого века прекрасно иллюстрирует это. В 1760 году польская национальная армия насчитывала 18 000 солдат. Это были мизерные силы по сравнению с армиями, которыми командовали правители соседних Австрии, Пруссии и России, последний из которых мог управлять постоянной армией в 100 000 солдат. На самом деле, польская национальная армия в 1760 году была небольшой даже по сравнению с другими вооруженными формированиями на территории Польши. Объединенные силы польской шляхты насчитывали 30 000 человек. Если бы польский король мог напрямую взаимодействовать с миллионами отдельных поляков и взимать с них прямые налоги, а не ограничиваться косвенным извлечением ресурсов за счет взносов могущественных польских магнатов, можно не сомневаться, что польское центральное правительство могло бы получать гораздо больше доходов и, соответственно, оплачивать большую армию.

Против обычных людей, которые не в состоянии действовать согласованно с миллионами других обычных людей, центральные власти должны были повсеместно проявить непреодолимую силу. Но в 1760 году у короля Польши не было возможности напрямую облагать налогом своих граждан. Ему приходилось вести дела через лордов, богатых купцов и других знатных людей, которые представляли собой небольшую сплоченную группу. Они могли и действовали сообща, чтобы не позволить королю распоряжаться их ресурсами без их согласия. Учитывая, что у польской шляхты было гораздо больше войск, чем у него, король был не в том положении, чтобы настаивать.

Как оказалось, в эпоху насилия решающую роль сыграл военный недостаток – неспособность обойти богатых и влиятельных в сборе ресурсов. В течение нескольких лет Польша перестала существовать как независимая страна. Она была завоевана вторжениями Австрии, Пруссии и России – трех стран с армиями, каждая из которых во много раз превосходила небольшие силы Польши. В каждой из этих стран правители находили пути обхода возможностей богатых купцов и дворянства по ограничению распоряжения своими ресурсами.

После Французской революции

Французская революция привела к еще большему увеличению размеров армий, что продемонстрировало силу демократической стратегии перед лицом растущей отдачи от насилия. Сделка, которую заключили правительства, начиная с Французской революции, заключалась в том, чтобы обеспечить беспрецедентную степень участия в жизни обычных людей в обмен на их участие в войнах вместо наемников и уплату растущего бремени налогов с их растущих доходов.

Как сказал Тилли, “сфера государства расширилась далеко за пределы его военного ядра, и его граждане стали предъявлять к ней претензии по очень широкому кругу вопросов защиты, судопроизводства, производства и распределения”. Поскольку национальные законодательные органы расширили свои пределы, выйдя за рамки утверждения налогообложения, они стали объектом претензий со стороны всех хорошо организованных групп, чьи интересы государство затрагивало или могло затрагивать. Прямое правление и массовая национальная политика выросли рука об руку и значительно усилили друг друга. Та же логика, которая была верна в восемнадцатом веке, оставалась верной до 1989 года, пока не пала Берлинская стена. По мере развития индустриальной эпохи доходы от неквалифицированного труда продолжали расти, что делало массовую демократию еще более эффективным методом оптимизации добычи ресурсов.

В результате правительство все росло, добавив около половины процента к своим общим требованиям к годовому доходу в средней индустриальной стране в течение двадцатого века.

В индустриальную эпоху до 1989 года демократия стала наиболее эффективной в военном отношении формой правления именно потому, что при демократии было трудно или невозможно установить эффективные ограничения на распоряжение ресурсами со стороны государства. Щедрое обеспечение всех и каждого социальными благами привело к тому, что большинство избирателей стали, по сути, наемными работниками правительства. Это стало преобладающей политической чертой всех ведущих индустриальных стран, поскольку избиратели находились не в том положении, чтобы эффективно контролировать правительство, будучи заказчиками услуг по защите. Но они столкнулись не только с агрессивной угрозой коммунистических систем, которые могли производить большие объемы ресурсов для военных целей, поскольку государство контролировало всю экономику. Была и другая причина того, что истинный контроль налогоплательщиков над правительством был непрактичен.

Миллионы рядовых граждан не могут эффективно работать сообща для защиты своих интересов. Поскольку препятствия для их сотрудничества высоки, а отдача от успешной защиты общих интересов группы для каждого отдельного человека минимальна, миллионы обычных граждан не будут столь успешны в сокрытии своих активов от правительства, как небольшие группы с более благоприятными стимулами.

Поэтому при прочих равных можно ожидать, что в условиях массовой демократии правительство будет распоряжаться большей долей общих ресурсов, чем в условиях олигархии или в системе раздробленного суверенитета, где магнаты обладают военной властью и имеют собственные армии, как это было повсеместно распространено в ранней современной Европе до XVIII века.

Таким образом, важнейшей, хотя и редко исследуемой причиной роста демократии в западном мире является относительная важность затрат на переговоры в то время, когда отдача от насилия растет. Всегда было дороже черпать ресурсы у немногих, чем у многих. Относительно небольшая, элитная группа богатых представляет собой более слаженный и эффективный орган, чем большая масса граждан. Малая группа имеет более сильные стимулы для совместной работы. Она почти неизбежно будет более эффективно защищать свои интересы, чем массы. И даже если большинство членов группы решат не сотрудничать в рамках каких-либо общих действий, несколько богатых людей могут быть способны направить достаточно ресурсов для выполнения работы.

При демократическом принятии решений национальное государство может гораздо более полно осуществлять власть над миллионами людей, которые не могут легко сотрудничать, чтобы действовать коллективно от своего имени, чем в отношениях с гораздо меньшим числом людей, которые могут легче преодолеть организационные трудности при защите своих концентрированных интересов.

Демократия имела еще более убедительное преимущество – она создавала легитимирующее правило принятия решений, которое позволяло государству использовать ресурсы обеспеченных слоев населения без необходимости напрямую торговаться за их разрешение. Короче говоря, демократия как механизм принятия решений была хорошо приспособлена к мегаполитическим условиям индустриальной эпохи. Она дополняла национальное государство, поскольку способствовала концентрации военной мощи в руках тех, кто ею управлял, в то время, когда величина приведенной в действие силы была важнее, чем эффективность ее мобилизации.

Это решительно продемонстрировала Французская революция, которая подняла масштаб военной силы на поле боя. После этого у других конкурирующих национальных государств не было другого выбора, кроме как сойтись на аналогичной организации, легитимность которой в конечном итоге была связана с демократическим принятием решений.

Подводя итог, можно сказать, что демократическое национальное государство преуспело за последние два столетия по следующим скрытым причинам:

1. Растущая отдача от насилия превращала силу в более важный принцип управления, чем эффективность.

2. Доходы населения поднялись настолько выше прожиточного минимума, что государство получило возможность собирать большие объемы общих ресурсов без необходимости вести переговоры с могущественными магнатами, способными оказать сопротивление.

3. Демократия оказалась достаточно совместимой с функционированием свободных рынков, чтобы способствовать росту благосостояния.

4. Демократия способствовала доминированию в правительстве его "сотрудников", тем самым гарантируя, что будет трудно сократить расходы, в том числе военные.

5. Демократия как правило принятия решений оказалась эффективным противоядием против способности богачей действовать сообща, чтобы ограничить возможности национального государства по налогообложению или иной защите своих активов от вторжения.

Демократия стала выигрышной стратегией в военном отношении, поскольку она способствовала концентрации большего количества ресурсов в руках государства. По сравнению с другими формами суверенитета, легитимность которых зависела от других принципов, таких как феодальный сбор, божественное право королей, корпоративный религиозный долг или добровольные пожертвования богатых, массовая демократия стала самой мощной в военном отношении, поскольку это был самый надежный способ сбора ресурсов в индустриальной экономике.

"Нация, как культурно определенное сообщество, является высшей символической ценностью современности; она была наделена квази-священным характером, равным которому может быть только религия. На самом деле, этот квази-священный характер происходит от религии. В практике нация стала либо современной, светской заменой религии, либо ее самым могущественным союзником. В наше время общинные чувства, порождаемые нацией, высоко ценятся и востребованы как основа для групповой лояльности... То, что современное государство часто является бенефициаром, вряд ли должно удивлять, учитывая его первостепенную власть".

— ДЖОЗЕФ Р. ЛЛОБЕРА

Национализм

То же самое можно сказать и о национализме, который стал следствием массовой демократии. Государства, которые могли использовать национализм, обнаружили, что они могут мобилизовать большие армии при меньших затратах. Национализм был изобретением, которое позволило государству увеличить масштаб своей военной эффективности. Как и сама политика, национализм – это в основном современное изобретение. Как показал социолог Джозеф Ллобера в своей богато документированной книге о росте национализма, нация – это воображаемое сообщество, которое в значительной степени возникло как способ мобилизации государственной власти во время Французской революции. По его словам, "в современном смысле слова национальное сознание существует только со времен Французской революции, с того момента, когда в 1789 году Учредительное собрание приравняло народ Франции к французской нации". Национализм облегчил мобилизацию власти и контроль над большим количеством людей. Национальные государства формировались путем подчеркивания и акцентирования характеристик, которые объединяли людей, в частности, разговорного языка. Это способствовало установлению правил без вмешательства посредников. Это упростило задачи бюрократии. Указы, которые должны быть обнародованы только на одном языке, могут быть разосланы быстрее и с меньшей путаницей, чем те, которые должны быть переведены на вавилонский язык. Поэтому национализм, как правило, снижал стоимость контроля над большими территориями. До появления национализма раннесовременное государство нуждалось в помощи лордов, герцогов, графов, епископов, вольных городов и других корпоративных и этнических посредников, от налоговых "фермеров" до военных купцов-контрактников и наемников, чтобы собирать доходы, собирать войска и выполнять другие государственные функции.

Национализм также решающим образом снижал затраты на мобилизацию военнослужащих, поощряя групповую идентификацию с интересами государства. Использование групповых чувств в интересах государства было настолько существенным преимуществом, что большинство государств, даже якобы интернационалистский Советский Союз, сошлись на национализме как дополнительной идеологии.

В более отдаленной перспективе национализм является такой же аномалией, как и само государство. Как отмечает историк Уильям МакНилл, полиэтнические суверенитеты были нормой в прошлом. По словам МакНила, "идея о том, что правительство по праву должно управлять только гражданами одного этноса, начала развиваться в Западной Европе к концу Средневековья". Одним из ранних националистических образований была Прусская лига (Preussicher Bund), которая сформировалась в 1440 году в противовес правлению Тевтонского ордена. Некоторые из характеристик этого порядка были выделены ранее как полярный пример суверенитета, не похожего на национальное государство.

Тевтонский орден был своего рода чартерной компанией, почти никто из членов которой не был уроженцем Пруссии. Штаб-квартира ордена в разное время перемещалась из Бремена и Любека в Иерусалим, Акко, Венецию и далее в Мариенберг на Висле. Одно время он управлял округом Бурзенланд в Трансильвании. Неудивительно, что суверенитет, столь непохожий на государство, стал объектом одной из ранних попыток мобилизовать национальное чувство как фактор организации власти. Однако, чтобы показать, насколько ранний национализм отличался от более поздних разновидностей, немецкоязычные дворяне Прусской лиги обратились к королю Польши с просьбой передать Пруссию под власть Польши, в основном потому, что даже тогда польский король был относительно слабым монархом, от которого не ожидали такой же жесткой власти, как от Тевтонского ордена.

Национализм в его ранних воплощениях появился незадолго до Пороховой революции. Она продолжала развиваться по мере становления раннемодернистского государства, совершив качественный скачок в своем значении во времена Французской революции. Мы считаем, что национализм как идея силы уже начал отступать. Вероятно, она достигла своего расцвета после попытки Вудро Вильсона наделить каждую этническую группу в Европе собственным государством после окончания Первой мировой войны. Сейчас это реакционная сила, разгоревшаяся в местах с падающими доходами и ухудшающимися перспективами, таких как Сербия.

Как мы рассмотрим далее, мы ожидаем, что по мере разрушения государства всеобщего благосостояния в западных демократиях национализм станет главной темой для сплочения людей с низкой квалификацией, ностальгирующих по принуждению. Вы еще ничего не видели. Для большинства людей на Западе последствия гибели коммунизма казались относительно благополучными. Американцы увидели снижение военных расходов, резкое падение цен на алюминий и новый источник хоккеистов для НХЛ. Это хорошие новости. Это новость, которой большинство достигших совершеннолетия в двадцатом веке могут аплодировать, особенно если они являются хоккейными болельщиками. Большинство новостей, которым суждено оказаться менее популярными, еще впереди.

С наступлением индустриальной эпохи мегаполитические условия, которые удовлетворяла демократия, быстро перестают существовать. Поэтому сомнительно, что массовая демократия и государство всеобщего благосостояния смогут долго просуществовать в новых мегаполитических условиях информационной эпохи.

"Конгресс не был храмом демократии, он был рынком для обмена законами".

— АЛЬБЕРТО ФУДЖИМОРИ, президент Перу

Действительно, будущие историки, возможно, сообщат, что мы уже видели первый постмодернистский переворот – замечательное блокирование конгресса в Перу в 1993 году. Вряд ли это событие вызвало большой резонанс в ведущих индустриальных демократиях. Но, возможно, в полноте времени это будет значить больше, чем предполагают обычные аналитики. Те немногие, кто задумывался о произошедшем, склонны видеть в этом очередной захват власти, который стал удручающе знакомым в истории Латинской Америки. Но мы видим в этом, возможно, первый шаг к делегитимизации формы управления, непосредственная мегаполитическая причина существования которой начала исчезать с переходом в информационную эпоху. Закрытие Фухимори конгресса является симптомом окончательной девальвации политических обещаний. Подобная участь может ожидать и другие законодательные органы, когда их кредит будет исчерпан.

Смена технологий, разрушающая индустриализм, привела к тому, что многие страны оказались в ловушке с правительствами, которые больше не работают. Или работают плохо.

Законодательные органы, в частности, становятся все более нефункциональными. Они шлифуют законы, которые пятьдесят лет назад можно было счесть попросту глупыми и которые несут реальную опасность сегодня. Это было наглядно видно на примере Перу, где внутренний суверенитет государства практически рухнул к 1993 году.

"Нападения, похищения, изнасилования и убийства совпали со все более агрессивными привычками вождения и небезопасными улицами. Полиция постепенно утратила контроль над ситуацией, а некоторые ее сотрудники оказались замешаны в скандалах и стали опытными преступниками…

Люди постепенно привыкли жить вне закона. Кражи, незаконные захваты и рейдерство заводов стали повседневными явлениями".

— ФЕРНАНДО ДЕ СОТО

Перу в руинах

В некотором смысле, в 1993 году Перу уже не было современным национальным государством. У нее все еще были флаг и армия, но большинство ее институтов лежали в руинах. Даже тюрьмы были захвачены заключенными. Этот распад можно объяснить целым рядом причин, но большинство экспертов, пытающихся объяснить его, упускают истинную суть. Перу стало первой жертвой технологических изменений, которые делают закрытые экономики нефункциональными и повсеместно подрывают центральную власть. Эти мегаполитические стрессы усугубляются тем, что институты принятия решений, такие как перуанский конгресс, попадают в ловушку порочных стимулов, заставляющих их накапливать те самые проблемы, которые им в первую очередь необходимо было решать.

Представительная демократия в Перу была подобна паре брошенных костей. Как механизм принятия решений для возвеличивания государства он был непревзойденным. Но когда новые обстоятельства потребовали передачи власти, эффективность присущих демократии предубеждений, которые делали ее столь полезной в старых мегаполитических условиях, стала падать. Сами законы, принятые конгрессом, быстро разрушали любую основу ценности или уважения к закону. Как сказал де Сото в книге Другой путь, "мелкие группы интересов борются между собой, вызывают банкротства, вовлекают государственных чиновников. Правительства раздают льготы. Закон используется для того, чтобы давать и отнимать гораздо больше, чем позволяет мораль". Конгресс, подобный перуанскому, полностью подчиняющийся группам особых интересов, обладает моральным авторитетом банды скупщиков краденого. Он сделал свободный рынок незаконным, и, следовательно, сделал закон нелепым. Как пишет де Сото о периоде до Фухимори: “Полная диверсия целей и средств перевернула жизнь перуанского общества с ног на голову до такой степени, что существуют действия, которые, хотя и являются официально преступными, больше не осуждаются коллективным сознанием”. В качестве примера можно привести контрабанду. Все, от аристократической дамы до самого скромного человека, приобретают контрабандные товары. Ни у кого это не вызывает угрызений совести; напротив, это рассматривается как своего рода вызов индивидуальной изобретательности или как месть государству.

Это проникновение насилия и преступности в повседневную жизнь сопровождается ростом бедности и лишений. В целом, реальный средний доход перуанцев неуклонно снижался в течение последних десяти лет и на тот момент находился на уровне 70-х годов. Со всех сторон громоздятся горы мусора. Днем и ночью легионы нищих, мойщиков машин и мусорщиков осаждают прохожих, выпрашивая деньги. Психически больные копошатся голыми на улицах, воняя мочой. Дети, матери-одиночки и калеки просят милостыню на каждом углу.

Традиционный центризм нашего общества оказался явно неспособным удовлетворить разнообразные потребности страны с переходной экономикой. Де Сото назвал "невидимой революцией" отказ от гротескной легальной экономики в пользу черного рынка, который имел место до того, как Фухимори закрыл конгресс на замок. Мы позитивно оцениваем преимущества свободного рынка, но гораздо менее позитивно оцениваем перспективы общества, в котором закон так же деградирует, как и деньги. Мир, который де Сото описал в Перу до 1993 года, был миром "Заводного апельсина", где чрезмерно централизованные и неблагополучные государственные институты буквально уничтожали гражданское общество.

Это то, что Фухимори намеревался изменить. Он снизил инфляцию, выключив печатные станки. Ему также удалось уволить пятьдесят тысяч государственных служащих и сократить некоторые субсидии. Он начал работу по балансированию бюджета. Его программа реформ включала в себя комплексные планы по созданию свободных рынков и приватизации промышленности. Но, как и в бывшем Советском Союзе, большинство важных элементов реформы Фухимори еще не были приняты в 1993 году, включая первый раунд широкомасштабной приватизации государственных банков, горнодобывающих компаний и коммунальных предприятий. Вместо того, чтобы принять эти необходимые предложения, конгресс Перу, как и российский конгресс, бросивший вызов реформам Ельцина в Москве, попытался повернуть все вспять. Их план был таков: восстановить субсидии из пустой казны, увеличить фонд заработной платы и защитить любые корыстные интересы бюрократов – именно то, что можно ожидать от правительства, контролируемого своими служащими.

Фухимори утверждал, что бездействующий конгресс Перу  коррумпирован, с чем согласились почти все. Он также утверждал, что бездействие и коррупция в Конгрессе сделали невозможным реформирование разрушающейся экономики Перу или борьбу с насильственным нападением наркотеррористов и нигилистических партизан Sendero Luminoso (Сияющий путь).

70-процентное решение

Поэтому Фухимори закрыл Конгресс – поступок, который мог свидетельствовать о том, что он был таким же авторитарным, как и многие предыдущие латиноамериканские лидеры. Но мы считали и говорили об этом в то время, что Фухимори правильно определил фундаментальное препятствие на пути реформ. Экстравагантные официальные элегии в адрес перуанского конгресса, написанные американскими редакторами и чиновниками Госдепартамента, не были разделены народом Перу. В то время как североамериканцы вели себя так, словно перуанский конгресс был воплощением свободы и цивилизации, перуанский народ ликовал. Популярность президента Фухимори поднялась выше 70%, когда он отправил конгресс домой. И впоследствии он был переизбран на второй срок с большим перевесом. Большинство граждан, очевидно, рассматривают свой законодательный орган скорее как препятствие на пути к их благополучию, чем как выражение их прав.

В 1994 году реальный экономический рост в Перу достиг 12,9%, что является самым высоким показателем на планете.

Дефляция политических обещаний

Мы рассматривали беспорядки в Перу не столько как возврат к диктатурам прошлого, сколько как раннюю стадию более широкого кризиса переходного периода. Во многих странах можно ожидать кризисов неправильного управления, поскольку политические обещания сдуваются, а у правительств заканчиваются кредиты.

В конечном итоге должны появиться новые институциональные формы, способные сохранить свободу в новых технологических условиях и в то же время дать выражение и жизнь общим интересам, которые разделяют все граждане.

Немногие начали задумываться о несовместимости некоторых институтов индустриального правительства и мегаполитики постиндустриального общества.

Независимо от того, признаются ли эти противоречия открыто или нет, их последствия будут становиться все более очевидными по мере того, как по всему миру будут множиться примеры политических неудач. Институты власти, возникшие в современный период, отражают мегаполитические условия одного или нескольких столетий прошлого. Информационная эпоха потребует новых механизмов представительства, чтобы избежать хронической неэффективности и даже социального коллапса.

Когда в 1989 году пала Берлинская стена, это стало не только сигналом окончания холодной войны, но и внешним признаком тихого землетрясения в основе властей во всем мире. Это был конец длительного периода роста возврата к насилию. Падение коммунизма, которое мы предсказывали в 1987 году в Крови на улицах и еще раньше в нашем ежемесячном бюллетене Стратегические инвестиции, было не просто отречением от идеологии. Это был внешний признак самого важного события в истории насилия за последние пять веков. Если наш анализ верен, то организация общества должна измениться, чтобы отразить растущую экономию от масштаба в применении насилия. Границы, в которых должно находиться будущее, уже перерисованы.

ГЛАВА 6: МЕГАПОЛИТИКА ИНФОРМАЦИОННОЙ ЭПОХИ

Триумф эффективности над силой

"…именно компьютеризированная информация, а не рабочая сила или массовое производство, все больше движет экономикой США и именно она будет выигрывать войны в мире, подключенном к 500 телевизионным каналам. Компьютеризированная информация существует в киберпространстве – новом измерении, созданном бесконечным воспроизводством компьютерных сетей, спутников, модемов, баз данных и публичного интернета".

— НИЛ МУНРО

30 декабря 1936 года рабочие-автомобилисты, требующие повышения заработной платы, силой захватили два главных завода General Motors во Флинте, штат Мичиган. Они останавливали станки, выключали конвейеры и чувствовали себя как дома. Рабочие, нанятые для управления станками, сели за стол переговоров в ходе промышленного противостояния, которое должно было продолжаться в течение многих недель. Это была драма, которая сопровождалась жестокими беспорядками и колебаниями верности полиции, мичиганского ополчения и политических деятелей на всех уровнях власти. Видя незначительный прогресс в отстаивании своих требований, профсоюз снова устроил забастовку 1 февраля 1937 года.

Профсоюзные активисты силой захватили завод GM по производству Chevrolet во Флинте. Захватив и закрыв ключевые заводы General Motors, рабочие фактически парализовали производственные мощности компании. За десять дней после захвата третьего завода GM произвел в США всего 153 автомобиля.

Мы вновь обращаемся к этой новости шестидесятилетней давности, чтобы представить в более ясной перспективе происходящую сейчас революцию в мегаполитических условиях. Сидячая забастовка GM случилась в период жизни некоторых читателей (оригинала) этой книги. И все же мы считаем, что сидячие забастовки окажутся таким же анахронизмом в информационную эпоху, как рабы, буксирующие огромные камни через пустыню, чтобы возвести погребальные пирамиды для фараонов. Хотя профсоюзы и их тактика запугивания стали настолько привычными в индустриальный период, что превратились в неоспоримую часть социального ландшафта, они зависели от особых мегаполитических условий, которые быстро исчезают. На информационной супермагистрали не будет ни Chevrolet, ни UAW (Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности), а значит и бастовать будет некому.

Судьба правительств последует за судьбой их коллег — профсоюзов — в небытие. Институционализированное принуждение такого рода, которое играло решающую роль в обществе двадцатого века, более не будет возможно. Технологии приводят к глубоким изменениям в логике вымогательства и защиты.

"...не должно быть ни Собственности, ни Господства, ни Моего и Твоего, но только то, что должно быть у каждого человека, что он может получить, и так долго, как он может сохранить оное".

— ТОМАС ГОББС

Вымогательство и защита

На протяжении всей истории насилие было кинжалом, направленным в сердце экономики. Как проницательно заметил Томас Шеллинг: "Сила причинять боль – разрушать вещи, которыми кто-то дорожит, заставлять скорбеть – это своего рода сила торга, которую нелегко использовать, но которая используется часто. В преступном мире это основа для шантажа, вымогательства и похищения, в коммерческом мире – для бойкотов, забастовок и локаутов… Часто это основа для дисциплины, гражданской и военной; и боги используют ее для поддержания этой дисциплины". Способность государства облагать своих подданных налогами зависит от тех же уязвимостей, что и частные поборы и вымогательство. Хотя мы не склонны воспринимать это таким образом, доля активов, которые контролируются и расходуются принудительно, через преступность и правительство, дает приблизительное представление о мегаполитическом балансе между вымогательством и защитой. Если бы технологии затрудняли защиту имущества, преступность имела бы тенденцию к широкому распространению, как и деятельность профсоюзов. В таких обстоятельствах защита со стороны государства будет стоить дороже. Налоги будут высоки.

Там, где налоги ниже, а ставки заработной платы на рабочем месте определяются рыночными силами, а не политическим вмешательством или принуждением, технологии сместили баланс в сторону защиты. Технологический дисбаланс между вымогательством и защитой достиг крайнего предела в конце третьей четверти двадцатого века.

В некоторых развитых западных обществах бóльшая часть ресурсов была захвачена правительствами. Доходы значительной части населения либо устанавливались фиатом, либо определялись под влиянием принуждения, например, забастовками и другими формами угроз насилия. И государство всеобщего благосостояния, и профсоюз были артефактами технологии, разделив между собой трофеи триумфа власти над эффективностью в двадцатом веке. Они не могли бы существовать, если бы не технологии – как военные, так и гражданские, – которые повысили отдачу от насилия в индустриальную эпоху.

Способность создавать активы всегда влекла за собой определенную уязвимость к вымогательству. Чем больше активов создано или оприходовано, тем выше цена, которую придется заплатить в том или ином виде. Либо вы заплатите всем, кто овладел рычагом применения насилия для вымогательства, либо вы заплатите за военную мощь, способную победить любую попытку вымогательства грубой силой.

"Не будет более слышно насилия в земле твоей, ни расточения, ни разрушения в пределах твоих…"

— ИСАИЯ 60:18

Математика защитных действий

И вот кинжал насилия скоро может быть затуплен. Информационные технологии обещают кардинально изменить баланс между защитой и вымогательством, сделав защиту активов во многих случаях намного проще, а вымогательство – сложнее. Технологии информационного века позволяют создавать активы, которые недоступны для многих форм принуждения. Эта новая асимметрия между защитой и вымогательством опирается на фундаментальную истину математики. Умножать проще, чем делить. Как бы ни была элементарна эта истина, однако ее далеко идущие последствия были завуалированы до появления микропроцессоров. Высокоскоростные компьютеры за последнее десятилетие позволили произвести в миллиарды раз больше вычислений, чем было сделано за всю предшествующую историю мира.

Этот скачок в вычислительных мощностях позволил нам впервые постичь некоторые универсальные характеристики сложности. Компьютеры показывают, что сложные системы можно построить и понять только снизу вверх. Умножение простых чисел весьма просто. Но дезагрегировать сложность, пытаясь разложить произведение больших простых чисел, практически невозможно. Кевин Келли, редактор журнала Wired, говорит об этом следующим образом: "Умножить несколько простых чисел на большее произведение очень просто; любой ребенок начальной школы может это сделать. Но мировые суперкомпьютеры задыхаются при попытке разложить продукт такой калькуляции на простые числа".

Логика сложных систем

Киберэкономика неизбежно будет формироваться под влиянием этой глубокой математической истины.

Это уже нашло свое очевидное выражение в мощных алгоритмах шифрования. Как мы рассмотрим далее в этой главе, эти алгоритмы позволят создать новую, защищенную сферу киберкоммерции, в которой рычаги насилия будут значительно уменьшены. Баланс между вымогательством и защитой резко сместится в сторону защиты. Это будет способствовать появлению экономики, которая в большей степени зависит от спонтанных адаптивных механизмов и в меньшей степени от сознательного принятия решений и распределения ресурсов через бюрократию. Новая система, в которой на первый план выйдет защита, будет сильно отличаться от той, которая возникла в результате преобладания принуждения в индустриальный период.

Системы командования и управления примитивны

Мы писали в Великой расплате, что компьютер позволяет нам "узреть" ранее невидимую сложность, присущую целому ряду систем.* Передовые вычислительные возможности не только позволяют нам лучше понять динамику сложных систем; они также позволяют нам продуктивно использовать эти сложности. В некотором смысле это даже не выбор, а неизбежность, если экономика хочет выйти за пределы стадии развития с негибким центральным контролем. Такая система, которая зависит от линейных отношений, в основе своей примитивна. Государственное присвоение ресурсов неизбежно переводит ресурсы из высокоценного комплексного использования в малоценное примитивное использование. Это процесс, ограниченный той же математической асимметрией, которая препятствует разгадке произведения больших простых чисел.

Разделение добычи никогда не может быть чем-то непримитивным.

*  Обратите внимание на восьмую главу книги Великая расплата "Линейные ожидания в нелинейном мире: как телескоп привел нас к вычислениям; как компьютер может помочь нам видеть".

Все становится сложнее

Куда бы во Вселенной вы ни посмотрели, вы увидите системы, которые по мере своего развития становятся все сложнее. Это справедливо для астрофизики. Это справедливо и для лужи. Оставьте дождевую воду в покое в низине, и она разовьется в сложную систему. Передовые системы любого типа являются сложными адаптивными системами без ответственного лица. Любая сложная система в природе, наиболее ярким социальным проявлением которой является рыночная экономика, зависит от рассредоточенных возможностей. Системы, которые наиболее эффективно работают в широком диапазоне условий, обеспечивают свою устойчивость благодаря спонтанному порядку, который учитывает новые возможности. Сама жизнь – такая сложная система. Миллиарды потенциальных комбинаций генов создают одного человека. Их сортировка поставила бы в тупик любую бюрократию.

Двадцать пять лет назад это могло быть едва уловимым. Сегодня это очевидно. Чем ближе компьютеры приближают нас к пониманию математики искусственной жизни, тем лучше мы понимаем математику реальной жизни, то есть математику биологической сложности.

Эти секреты сложности, используемые с помощью информационных технологий, позволяют реконфигурировать экономику в более сложные формы. Интернет и Всемирная паутина уже приобрели черты органической системы, что и отмечает Кевин Келли в книге Вне контроля: Новая биология машин, социальных систем и экономического мира. По его словам, природа – это "фабрика идей. Жизненно важные, постиндустриальные парадигмы скрыты в каждом муравейнике. …Повсеместный перенос био-логики в машины должен вызывать у нас благоговение. Когда объединение рожденного и сотворенного будет завершено, наши творения будут учиться, адаптироваться, исцелять себя и эволюционировать. Это сила, о которой мы пока даже не мечтаем". Действительно, последствия "массового переноса био-логики в машины" могут быть далеко идущими. В социальных системах всегда имела место сильная тенденция подражать характеристикам преобладающих технологий. Это то, что Маркс понял верно. Гигантские фабрики совпали с эпохой большого правительства. Микропроцессорная обработка миниатюризирует учреждения. Если наш анализ верен, то технологии информационного века в конечном итоге создадут экономику, лучше приспособленную для использования преимуществ сложности.

И все же мегаполитические масштабы таких изменений настолько мало понятны, что даже большинство из тех, кто признал их математическую важность, сделали это в анахроничной манере. Просто трудно осознать и полностью усвоить вероятность того, что технологические изменения в ближайшие несколько лет уничтожат большинство политических форм и концепций современного мира. Например, покойный физик Хайнц Пагельс писал в своей дальновидной книге Сны разума: "Я убежден, что страны и люди, овладевшие новой наукой о сложности, станут экономическими, культурными и политическими сверхдержавами следующего века".

Это впечатляющий прогноз. Но мы считаем, что он обязательно окажется неточным, не потому, что он неправильно воспринимается, а именно потому, что он окажется более правильным, чем доктор Пагельс осмелился выразить. Общества, которые перенастроят себя, чтобы стать более сложными адаптивными системами, действительно будут процветать. Но когда они появятся, это вряд ли будут государства, тем более "политические сверхдержавы". Более вероятными непосредственными бенефициарами усложнения социальных систем станут суверенные личности нового тысячелетия.

В таком виде прогноз Пагельса эквивалентен тому, как если бы шаман охотничьей группы пятьсот поколений назад сказал своим людям, сидящим вокруг костра: "Я убежден, что первая охотничья группа, которая овладеет новой наукой орошаемого земледелия, будет иметь больше свободного времени на рассказы и истории, чем даже те парни на озере, которые ловят большую рыбу". Как бы он ни был прав в том, что касается важности сложности, Пагельс упустил из виду самый главный факт. Когда меняется логика насилия, меняется и общество.

ЛОГИКА НАСИЛИЯ

Чтобы понять что к чему, необходимо сосредоточиться на нескольких аспектах мегаполитики, которые редко привлекают ваше внимание. Эти вопросы исследовал историк Фредерик К. Лейн, чья работа о насилии и экономическом значении войны обсуждается в других разделах данного тома. Когда Лейн писал в середине этого века, формации "Общество" еще не существовало. В сложившихся обстоятельствах он вполне мог предположить, что с появлением национального государства соревнование за применение насилия в мире достигло своей завершающей стадии. В его работах нет и намека на то, что он предвидел микропроцессирование или считал технологически возможным создание активов в киберпространстве – сфере, не имеющей физической формы. Лейн ничего не сказал о последствиях возможности того, что большие объемы торговли можно сделать практически неуязвимыми к рычагам насилия.

Хотя Лейн не предвидел происходящие сейчас технологические революции, его понимание различных этапов монополизации насилия в прошлом было настолько ясным, что оно очевидно применимо к зарождающейся информационной революции. Изучение жестокого средневекового мира привлекло внимание Лейна к вопросам, которые обычные экономисты и историки, как правило, игнорировали. Он увидел, что то, как именно организовано и контролируется насилие, играет значимую роль в определении "как используются конечные ресурсы".

Лейн также признал, что, хотя производство насилия обычно не считается частью экономического производства, контроль над насилием имеет решающее значение для экономики. Основная роль правительства заключается в обеспечении защиты от насилия. Как он выразился, "каждое экономическое предприятие нуждается в защите и платит за защиту – защиту от уничтожения или вооруженного захвата его капитала и насильственного отторжения его труда. В высокоорганизованных обществах производство этой полезной сущности – защиты – является одной из функций специальной ассоциации или предприятия, называемого правительством. Действительно, одной из наиболее ярких характеристик правительств является их попытка создать закон и порядок, применяя силу самостоятельно и контролируя с помощью различных средств применение силы другими". Эта мысль, по-видимому, слишком элементарна для того, чтобы войти в учебники или стать частью гражданской дискуссии, которая, как предполагается, определяет политический курс. Но она также слишком фундаментальна, чтобы игнорировать ее, если вы хотите понять разворачивающуюся информационную революцию. Защита жизни и имущества – это действительно важная потребность, от которой страдает каждое из когда-либо существовавших обществ. Как противостоять насильственной агрессии – вот главная дилемма истории. Эта проблема не может быть легко решена, несмотря на то, что защита может быть обеспечена более чем одним способом.

Завершение эпохи

Пока мы пишем, мегаполитические последствия информационной эпохи только начинают проявляться. Экономические изменения последних десятилетий были связаны с переходом от примата производства к примату информации и вычислений, от машинной мощности к микропроцессорной, от фабрики к рабочей станции, от массового производства к небольшим командам или даже к людям, работающим в одиночку. По мере уменьшения масштабов предприятия падает и потенциал для саботажа и шантажа на рабочем месте. Мелкие операции гораздо труднее организовывать различным объединениям.

Микротехнологии позволяют фирмам быть меньшими, более свободными объектами. Многие из них занимаются оказанием услуг или производством продукции с незначительным содержанием природных ресурсов. В принципе, такой бизнес можно вести практически в любой точке планеты. Они не заперты в определенном месте, например, в шахте или порту. Поэтому, по прошествии времени, они будут гораздо менее восприимчивы к налогам, как со стороны профсоюзов, так и со стороны политиков. Старая китайская народная мудрость гласит: "Из всех тридцати шести способов выбраться из неприятностей самый лучший – уйти". В информационную эпоху эта восточная мудрость будет легко применима.

Если работа становится некомфортной из-за чрезмерно высоких требований на одном месте, гораздо проще будет переехать. Действительно, как мы рассмотрим ниже, в информационную эпоху можно будет создавать виртуальные корпорации, домицилий которых в любой юрисдикции будет полностью зависеть от спотового рынка. Одномоментное увеличение количества попыток вымогательства со стороны правительства или других лиц может привести к тому, что деятельность и активы виртуальной корпорации покинут юрисдикцию со скоростью света.

Растущая интеграция микротехнологий в промышленные процессы означает, что даже те фирмы, которые по-прежнему занимаются производством продукции с большим эффектом масштаба, уже не так уязвимы для рычагов насилия, как раньше. Примером, иллюстрирующим этот тезис, является крах длительной забастовки профсоюза Limited Auto Workers против компании Caterpillar, которая была прекращена в последние дни 1995 года после почти двух лет длительности. В отличие от сборочных линий 1930-х годов, на современном заводе Caterpillar работает гораздо больше квалифицированных рабочих. Под давлением иностранной конкуренции компания Caterpillar передала большую часть своей низкоквалифицированной работы, закрыла неэффективные заводы и потратила почти 2 миллиарда долларов на компьютеризацию станков и установку сборочных роботов. Даже сама забастовка способствовала повышению эффективности трудосбережения. Сейчас компания утверждает, что ей “требуется на две тысячи сотрудников меньше, чем в начале забастовки". Мегаполитика производственного процесса изменилась более радикально, чем многие думают. Эти изменения пока не видны, отчасти потому, что между революцией в мегаполитических условиях и институциональными изменениями, которые она неизбежно влечет за собой, всегда существует задержка. Кроме того, быстрая эволюция микропроцессорных технологий означает, что на горизонте появляются продукты, мегаполитические последствия которых можно предвидеть еще до их появления.

Они в корне изменят мир.

ЭКСПЛУАТАЦИЯ КАПИТАЛИСТОВ РАБОЧИМИ

Характер технологий на протяжении большей части двадцатого века сделал насильственный захват завода или сидячую забастовку жесткой тактикой для владельцев или менеджеров. По словам историка Роберта С. МакЭлвейна, сидячая забастовка "затрудняла работодателям возможность сломить забастовку, не сделав того же с собственным оборудованием". По сути, рабочие физически удерживали капитал владельцев в качестве залога. По причинам, которые мы рассмотрим ниже, крупные промышленные компании оказались для профсоюзов более легкой мишенью для эксплуатации, чем мелкие фирмы.

В 1937 году General Motors была, пожалуй, ведущей промышленной корпорацией в мире. Ее заводы были одними из самых больших и дорогостоящих скоплений оборудования в истории, на которых трудились многие тысячи рабочих. Каждый час, каждый день, когда заводы GM были вынуждены простаивать, стоил компании огромных денег. Забастовка, не прекращавшаяся в течение нескольких недель, как это было зимой 1936-1937 годов, означала быстро растущие убытки.

Наперекор спросу и предложению

Не имея возможности производить автомобили после захвата третьего завода, GM вскоре капитулировала перед профсоюзом. Вряд ли это было экономическое решение, основанное на спросе и предложении на рабочую силу. Ни в коей мере. Когда General Motors согласилась с требованиями профсоюза, в США насчитывалось девять миллионов безработных – 14% рабочей силы. Большинство из тех, кто остался без работы, с радостью согласились бы работать в GM. Они, безусловно, обладали навыками для работы на сборочных линиях, хотя большинство современных рассказов об этом могут умалчивать. Тонкий этикет окутывает прямолинейный анализ трудовых отношений в индустриальный период. Одной из основных претензий была идея о том, что работа на заводах, особенно в середине двадцатого века, является квалифицированным трудом. Это было неправдой. Большинство заводских работ мог выполнять практически любой человек, способный прийти вовремя. Они не требовали практически никакой подготовки, даже умения читать и писать. Еще в 1980-х годах значительная часть сотрудников General Motors была либо неграмотной, либо малограмотной. До 1990-х годов типичный рабочий сборочной линии в GM проходил всего один день ориентации прежде чем занять свое место на сборочной линии. Работа, которой можно научиться за один день, не является квалифицированной.

И все же в 1937 году, когда и неквалифицированные, и квалифицированные рабочие выстроились в очередь, умоляя о трудоустройстве, рабочие завода GM смогли заставить своих работодателей повысить зарплату. Их успех был в гораздо большей степени связан с динамикой насилия, чем с предложением и спросом на рабочую силу. В марте 1937 года, в месяц после урегулирования противостояния с GM, в США произошло еще 17 сидячих забастовок. Большинство были успешными.

Подобные эпизоды происходили в каждой промышленно развитой стране. Рабочие просто захватывали фабрики и возвращали их обратно владельцам за выкуп. Это была очень простая тактика, которая в большинстве случаев приносила прибыль и удовольствие ее участникам. Один из участников забастовки написал: "Я отлично провожу время, что-то новое, что-то другое, много еды и музыки". Сидячая забастовка GM в 1936-1937 годах и другие насильственные захваты заводов того времени были примерами явления, которое мы описали в Крови на улицах как "эксплуатация капиталистов рабочими". Это было не то мнение, которое Пит Сигер положил на музыку в своих грустных песнях. Но если вы не планируете сделать карьеру народного певца в квартале "синих воротничков", важно сосредоточиться не на популярной интерпретации, а на лежащей в ее основе реальности. На какой период в истории вы бы ни посмотрели, везде есть слой рационализации и притворства, который маскирует истинные мегаполитические основы любого систематического вымогательства. Если вы примете рационализации за чистую монету, вы вряд ли поймете, что происходит на самом деле.

РАСШИФРОВКА ЛОГИКИ ВЫМОГАТЕЛЬСТВА

Чтобы осознать мегаполитические последствия нынешнего перехода к информационной эпохе, необходимо отбросить канву и сосредоточиться на реальной логике насилия в обществе.

Это похоже на снятие слоев с перезрелого лука. Это может вызвать слезы на ваших глазах, но тут важно не отворачиваться. Сначала мы рассмотрим логику вымогательства на рабочем месте, а затем распространим анализ на более широкие вопросы, связанные с созданием и защитой активов и природой современного правительства. В большей степени, чем многие себе представляют, процветание правительства, как и процветание профсоюзов, напрямую связано с рычагами, доступными для вымогательства. В девятнадцатом веке этот рычаг был гораздо ниже, чем в двадцатом. В следующем тысячелетии он упадет почти до точки исчезновения.

Вся логика управления и характер власти были преобразованы микропроцессорами. Это может показаться преувеличенным, когда вы впервые думаете об этом. Но присмотритесь. В двадцатом веке процветание правительств шло рука об руку с процветанием профсоюзов. До этого века большинство правительств распоряжались гораздо меньшими ресурсами, чем воинствующие государства всеобщего благосостояния, к которым мы привыкли. Точно так же профсоюзы были небольшими или незначительными факторами в экономической жизни до этого столетия. Способность работников принуждать своих работодателей платить зарплату выше рыночной зависела от тех же мегаполитических условий, которые позволяли правительствам извлекать в виде налогов 40 и более процентов от объема производства экономики.

Вымогательство на рабочем месте до двадцатого века

Подъем и спад профсоюзных поборов с капиталистов можно легко объяснить меняющейся мегаполитикой производственного процесса. В 1776 году, когда Адам Смит опубликовал "Богатство народов", условия для вымогательства на рабочем месте были настолько неблагоприятными, что "объединения" рабочих "для повышения цены их труда" были редко осуществимы. Большинство производственных фирм были крошечными и управлялись семьями.

Крупномасштабная промышленная деятельность только зарождалась. Это не исключало возможности насилия, но давало им мало рычагов влияния. Действительно, во времена Смита и на протяжении всего девятнадцатого века в Великобритании, США и других странах общего права профсоюзы считались незаконными объединениями.

Адам Смит описывал попытки забастовок в таких выражениях: "Их обычные предлоги – иногда высокая цена на провизию, иногда большая прибыль, которую их хозяин получает от их работы. …Они всегда прибегают к самым громким возгласам, а иногда и к самому шокирующему насилию и возмущению". Тем не менее, рабочие "очень редко извлекают какую-либо пользу из этих бурных объединений", кроме "наказания или разорения зачинщиков".

В течение девятнадцатого века росли экономия от масштаба в промышленности и размер фирм. Однако большинство людей продолжали работать на себя в качестве фермеров или мелких собственников, а усилия по организации профсоюзов, подобные тем, которые описывал Адам Смит, продолжали "обычно заканчиваться ничем".

Правовое и политическое положение профсоюзов менялось только по мере роста масштабов предприятия. Первыми профсоюзами, которые добились успеха в организации, были ремесленные профсоюзы высококвалифицированных рабочих, которые обычно организовывались без применения насилия. Они, как правило, соглашались на повышение заработной платы, которое соответствовало предельным затратам на их замену. Профсоюзы для неквалифицированных рабочих были другой историей. Они, как правило, использовали переход к более крупным компаниям, выделяя для организационных усилий именно те отрасли, которые были особенно уязвимы для принуждения либо потому, что они работали в больших масштабах, либо потому, что характер операций подвергал их владельцев физическому саботажу. Эта закономерность подтвердилась повсеместно – от Ньюкасла до Аргентины. Ранним примером насильственных рабочих движений в США стало нападение на канал Чесапик и Огайо в 1834 году. В отличие от большинства предприятий начала девятнадцатого века канал ЧиO не был замкнутым и легко охраняемым предприятием. По первоначальному плану он должен был протянуться на 342 мили, с подъемом на 3 000 футов от нижнего Потомака до верхнего Огайо. Выкопать такой канал было грандиозным замыслом, который так и не был воплощен. Тем не менее, в попытках воплотить его было занято большое количество рабочих, некоторые из которых быстро смекнули, что канал может быть легко выведен из строя.

Действительно, без регулярного обслуживания он может быть разрушен ондатрами, рывшими под фарватером. В процессе эксплуатации его шлюзы и каналы могли быть разрушены из-за небрежного использования, наводнений во время сильных дождей или ударов, нанесенных неуправляемыми лодками. Для забастовщиков не составляло труда перекрыть водный путь затонувшими лодками или другим мусором. В начале 1834 года беспорядки между враждующими бандами ирландских рабочих на ЧиO привели к попытке реализовать этот потенциал и захватить канал. Однако попытка провалилась, в результате чего погибло пять человек после того как президент Эндрю Джексон направил федеральные войска из форта МакГенри, чтобы разогнать рабочих.

Шахты и железные дороги также стали первыми объектами для активизации профсоюзной деятельности в Америке. Как и канал ЧиO, они тоже были очень уязвимы для саботажа. Например, шахты могут быть затоплены или вход в них может быть заблокирован. Простое убийство мулов, которые буксировали вагонетки с рудой из подземных шахт, создавало сложную и неприятную ситуацию для владельцев. Аналогичным образом, железнодорожные пути тянулись на многие мили, и охранять их, не прилагая усилий, было невозможно. Головорезам из профсоюза было относительно легко нападать на шахты и железные дороги и наносить существенный экономический ущерб. Такие нападки стали обычным явлением во время попыток организовать эффективные профсоюзы. Как правило, эти усилия были наиболее интенсивными в периоды, когда реальная заработная плата росла из-за дефляции. Когда владельцы пытались изменить номинальную заработную плату, это часто вызывало протесты, ведущие к насилию. Такие инциденты были широко распространены в период депрессии, последовавшей за Паникой 1873 года.

В декабре 1874 года на антрацитовых угольных месторождениях восточной Пенсильвании разразилась открытая война. Профсоюзы организовали жестокую забастовочную силу под видом тайного общества под названием Древний орден гибернианцев. Также именуемая Молли Магуайерс, в честь ирландской революционерки, эта группа была известна тем, что терроризировала угольные месторождения и не давала работать тем шахтерам, которые хотели трудиться. Саботаж и уничтожение имущества, открытые убийства и покушения – все это было предъявлено членам организации. Среди работников железных дорог также периодически имело место насилие. Например, в июле 1877 года произошли серьезные вспышки, направленные на уничтожение имущества как Пенсильванской, так и Балтиморской и Огайской железных дорог.

Рабочие захватывали стрелочные переводы, рвали пути, перекрывали вагонные дворы, выводили из строя локомотивы, саботировали, а затем грабили поезда и т.п. В Питтсбурге были подожжены круглые дома Пенсильванской железной дороги, в которых находились сотни людей. Десятки человек были убиты, две тысячи вагонов были сожжены и разграблены, а машинный цех уничтожен, вместе с элеватором и 125 локомотивами. Федеральные войска вмешались, чтобы восстановить порядок. Хотя социалистические и профсоюзные активисты восприняли эти ранние забастовки с сочувствием, они не вызвали значительной общественной поддержки.

Несмотря на присущую таким отраслям, как шахты и железные дороги, уязвимость, общие мегаполитические условия еще не благоприятствовали эксплуатации капиталистов рабочими. Масштабы предприятия были слишком малы, чтобы способствовать систематическому вымогательству. Хотя существуют уязвимые отрасли, в них занята слишком малая часть населения, чтобы преимущества принуждения работодателей были широко распространены. Без такой поддержки они были неустойчивы, поскольку владельцы могли рассчитывать на защиту со стороны государства. Хотя профсоюзы иногда пытались с помощью запугивания помешать местным чиновникам исполнять судебные запреты, эти попытки также редко были успешными. Даже самые жестокие забастовки обычно подавлялись в течение нескольких дней или недель военными средствами.

Шантаж – это просто

Для информационной эпохи можно извлечь урок из того факта, что попытки профсоюзов добиться заработной платы выше рыночного уровня редко были успешными, когда размер фирмы был небольшим. Даже те направления бизнеса, которые были явно уязвимы для саботажа, такие как каналы, железные дороги, трамваи и шахты, не были легко взяты под контроль.

Это не потому, что профсоюзы отказались от применения насилия. Наоборот. Насилие применялось в изобилии, иногда против высокопоставленных лиц. Например, в случае, прославленном в американском рабочем движении как случай "мести шахтеров", губернатор штата Айдахо Фрэнк Стьюненберг, который противостоял попытке шахтеров блокировать собственность в Кер-д'Алене, был убит бомбой, брошенной нанятым профсоюзом киллером. Но даже убийства и угрозы убийства обычно были недостаточны для того, чтобы добиться признания профсоюза до появления крупных заводов и предприятий массового производства в двадцатом веке.

Чтобы понять, почему обстоятельства деятельности профсоюзов претерпели такие изменения в двадцатом веке, необходимо взглянуть на характеристики технологии производства. Что-то определенно изменилось с быстрым ростом занятости "синих воротничков" на фабриках в первые десятилетия двадцатого века. Это изменение сделало предприятия, находящиеся на экономической передовой, особенно уязвимыми для вымогательства. На самом деле, физические характеристики промышленных технологий практически приглашали рабочих к использованию принуждения, чтобы выбить капиталистов из колеи.

Обратите внимание:

1. В большинстве промышленных товаров было высокое содержание природных ресурсов. Это, как правило, привязывало производство к ограниченному числу локаций, почти так же, как шахты должны быть расположены там, где находятся рудные тела. Заводы, расположенные вблизи транспортных центров с удобным доступом к поставщикам деталей и сырья, имели значительные операционные преимущества. Это облегчило принудительным организациям, таким как правительства и профсоюзы, извлечение некоторых из этих преимуществ в свою пользу.

2. Рост экономии от масштаба привел к появлению очень крупных предприятий. Фабрики начала девятнадцатого века были относительно небольшими. Но по мере того, как в двадцатом веке с появлением конвейера увеличивалась экономия на масштабе, размеры и стоимость объектов, находящихся в авангарде производственного процесса, быстро росли. Это делало их более легкой мишенью в нескольких отношениях. Например, значительная экономия от масштаба, как правило, сопровождается длительным циклом производства продукции. Длительные циклы производства продукции делают рынки более стабильными. Это, в свою очередь, способствует хищническому нацеливанию на фирмы, поскольку подразумевает наличие долгосрочных потенциальных выгод.

3. Число конкурентов в ведущих отраслях резко сократилось. В индустриальный период нередко можно было встретить лишь несколько фирм, конкурирующих за миллиардные рынки. Это способствовало тому, что эти фирмы стали мишенью для вымогательства со стороны профсоюзов. Гораздо легче атаковать пять фирм, чем пять тысяч. Сама концентрация промышленности была фактором, способствующим вымогательству. Это преимущество было самоподкрепляющимся, поскольку фирмы, вынужденные платить монопольную зарплату, вряд ли столкнулись бы с жесткой конкуренцией со стороны других компаний, которые также не были обременены трудовыми затратами выше рыночных.

Поэтому профсоюзы могли выкачивать значительную часть прибыли таких фирм, не подвергая их немедленному банкротству. Очевидно, что если бы работодатели регулярно разорялись, когда их заставляли платить зарплату выше рыночной, то работники мало что выиграли бы от принуждения их к этому.

4. Требования к капиталу для высвободившихся инвестиций возросли в соответствии с масштабами предприятия. Это не только повысило уязвимость капитала и увеличило затраты на закрытие заводов; это также сделало менее вероятным тот факт, что современный завод может принадлежать одному человеку или семье, кроме как по наследству от кого-то, кто начал бизнес в меньших масштабах. Для того чтобы финансировать огромные затраты на оснащение и эксплуатацию крупного завода, богатство сотен или тысяч людей должно было быть объединено на рынках капитала. Это, как правило, затрудняло защиту своей собственности для разрозненных и почти анонимных владельцев.

У них не было другого выбора, кроме как положиться на профессиональных менеджеров, которые редко владели более чем тенью акций компании, находящихся в обращении. Опора на подчиненных менеджеров ослабила сопротивление фирм вымогательству. У менеджеров не было сильных стимулов рисковать жизнью и здоровьем, защищая собственность фирмы. Их усилия редко соответствовали той воинственности, которая обычно наблюдается среди владельцев винных магазинов и других малых предприятий, когда их собственность оказывается под угрозой.

5. Увеличение размера фирм также означало, что большее количество общей рабочей силы было занято в меньшем количестве фирм, чем когда-либо в прошлом. В некоторых случаях десятки тысяч работников находили работу в одной компании. Говоря военным языком, владельцев и менеджеров было значительно больше, чем людей, занятых на подчиненных должностях. Соотношение тридцать к одному или менее было обычным явлением. Этот недостаток увеличивался с ростом размера фирмы, поскольку огромному количеству работников, собранных вместе, было легче применять насилие в анонимной форме. В таких условиях рабочие вряд ли могли иметь какие-либо значимые контакты или отношения с владельцами фабрики. Анонимный характер этих отношений, несомненно, облегчал рабочим отказ от важности прав собственности владельцев.

6. Массовая занятость в небольшом количестве фирм была широким социальным явлением. Это еще больше усилило мегаполитические преимущества, которыми пользовались профсоюзы по сравнению с девятнадцатым веком в Америке, когда большинство людей были самозанятыми или работали в небольших фирмах. В 1940 году 6% американской рабочей силы имели работу "синих воротничков". Как следствие, поддержка использования вымогательства для повышения заработной платы распространилась среди большого числа людей, которые считали, что могут извлечь из этого выгоду. Это было проиллюстрировано исследованием мнений 1700 человек в Акроне, штат Огайо, относительно корпоративной собственности, проведенным в 1938-1939 годах. Опрос показал, что 68% работников CIO Rubber Workers очень мало или вообще не симпатизируют концепции корпоративной собственности, "в то время как только один процент оказался в классификации решительных сторонников прав корпоративной собственности". С другой стороны, ни один бизнесмен, даже мелкий собственник, не попал в ту же категорию "сильной оппозиции корпоративной собственности; 94% получили оценки в диапазоне чрезвычайно высокой поддержки прав собственности".

7. Технология конвейерной сборки по своей сути была последовательной. Тот факт, что весь производственный процесс зависел от перемещения и сборки деталей в фиксированной последовательности, создавал дополнительную уязвимость к сбоям. По сути, сборочный конвейер был похож на железную дорогу в стенах завода. Если путь мог быть заблокирован, или доступность одной детали могла быть прервана, весь производственный процесс останавливался.

8. Технология конвейерной сборки стандартизировала работу. Это позволило снизить вариативность результатов для людей разной квалификации, работающих с одними и теми же инструментами. На самом деле, важнейшей задачей проектирования завода было создание системы, в которой гений и идиот в последовательных сменах конвейера производили бы один и тот же продукт. Те машины, которые можно назвать "глупыми", были спроектированы таким образом, что могли производить только один вид продукции. Благодаря этому даже покупателю Cadillac не нужно было интересоваться личностью рабочих, которые производили его автомобиль. Все продукты должны были быть одинаковыми, независимо от различий в навыках и интеллекте работников, которые их производили.

Тот факт, что неквалифицированные рабочие на конвейере могли производить тот же продукт, что и более способные люди, способствовал эгалитарной повестке дня, поскольку создавалось впечатление, что экономический вклад каждого был равным. Предпринимательские навыки и умственные усилия казались менее важными. Оказалось, что волшебство современного производства заключается в самих машинах. Если они и не могли быть разработаны всеми, то, тем не менее, они оказались интеллектуально доступными почти для всех. Это придавало больше правдоподобия вымыслу о том, что неквалифицированный труд "эксплуатируется" владельцами фабрик, которых можно вычеркнуть из уравнения без потерь для кого-либо, кроме них самих. Вот как выражался один из бастующих: "Мы узнали, что можем взять завод. Мы уже знали, как их проводить. Если General Motors не будет осторожна, мы сложим два и два".

Эти особенности промышленных технологий в равной степени привели к созданию профсоюзов, чтобы использовать уязвимость к встряскам, и более крупных правительств, жиревших на высоких налогах, которые могли быть наложены на крупные промышленные объекты.

Это произошло не один и не два раза, а всегда и везде, где укоренилась крупная промышленность. Раз за разом возникали профсоюзы, применявшие насилие, чтобы добиться заработной платы, значительно превышающей рыночный уровень. Им это удалось, потому что промышленные фабрики, как правило, были дорогими, заметными, неподвижными и дорогостоящими. Их едва ли можно было спрятать. Их нельзя было сдвинуть с места. Каждая их остановка означала, что их ошеломляющие затраты переставали амортизироваться.

Все это делало их легкой добычей для вымогательства, и этот факт гораздо более очевиден в истории профсоюзов, чем вам хотелось бы верить с точки зрения господствующей идеологии двадцатого века. Известный экономист Генри Саймонс сформулировал этот вопрос в 1944 году: “Организация труда без широких полномочий по принуждению и запугиванию – это нереальная абстракция. Профсоюзы сейчас имеют такие полномочия; они всегда имели их и всегда будут иметь, пока сохраняются в нынешней форме. Там, где власть мала или ненадежна, она должна осуществляться открыто и широко; большая и неоспоримая, она становится подобной власти правительства, уверенно удерживаемой, уважаемой и редко выставляемой напоказ".

Каким бы точным ни был анализ Саймонса, он ошибся в одном важном моменте. Он предположил, что профсоюзы "всегда будут обладать" тем, что он назвал "большими возможностями принуждения и запугивания". На самом деле, профсоюзы исчезают не только в США и Великобритании, но и в других развитых индустриальных обществах. Причина их угасания, которую упустил Саймонс и которую не понимают даже многие профсоюзные организаторы, заключается в том, что переход к информационному обществу изменил мегаполитические условия в решающей степени, что резко повысило безопасность собственности. Микротехнологии уже начали оказывать подрывное воздействие на вымогательство, поддерживающее государство всеобщего благосостояния, поскольку даже в коммерческой сфере они создают совершенно иные стимулы, чем в индустриальный период.

1. Информационные технологии имеют незначительное содержание природных ресурсов. Преимуществ, присущих местоположению, немного если они вообще есть. Большинство информационных технологий очень портативны. Поскольку информационные технологии могут функционировать независимо от места, они повышают мобильность идей, людей и капитала. General Motors не могла упаковать свои три сборочные линии во Флинте, штат Мичиган, и улететь. Компания по производству программного обеспечения может. Владельцы могут загрузить свои алгоритмы в портативные компьютеры и вылететь следующим самолетом. У таких фирм также есть дополнительный стимул избежать высоких налогов или требований профсоюзов о монопольной заработной плате. Более мелкие фирмы, как правило, имеют больше конкурентов. Если у вас десятки или даже сотни конкурентов, соблазняющих ваших клиентов, вы не можете позволить себе платить политикам или своим сотрудникам намного больше, чем они на самом деле стоят. Если бы вы пытались сделать это в одиночку, ваши затраты были бы выше, чем у конкурентов, и вы бы разорились. Отсутствие значительных операционных преимуществ в данной местности означает, что принудительные организации, такие как правительства и профсоюзы, неизбежно будут иметь меньше рычагов для использования в попытках извлечь некоторые из этих преимуществ для себя.

2. Информационные технологии снижают масштаб предприятия. Это обуславливает меньший размер фирмы, что подразумевает большее количество конкурентов. Усиление конкуренции снижает потенциал для вымогательства за счет увеличения числа объектов, которые необходимо физически контролировать, чтобы поднять заработную плату или налоговые ставки выше конкурентных уровней. Резкое уменьшение среднего размера фирм, чему способствовали информационные технологии, уже привело к сокращению числа лиц, занятых на подчиненных должностях. В Соединенных Штатах, например, по широко распространенным оценкам, в 1996 году до 30 миллионов человек работали в одиночку в своих собственных фирмах. Очевидно, что эти 30 миллионов вряд ли выйдут на забастовку против самих себя. Лишь немногим менее правдоподобно, что дополнительные миллионы людей, работающих в небольших фирмах с небольшим числом сотрудников, попытаются принудить своих работодателей платить зарплату выше рыночной.

В информационную эпоху рабочие, желающие повысить свою зарплату путем вымогательства, будут лишены военного преимущества подавляющего числа, которое делало их более грозными на заводе. Чем меньше людей занято в любой фирме, тем меньше возможностей для анонимного насилия. Только по этой причине десять тысяч рабочих, разделенных между пятью сотнями фирм, будут представлять меньшую угрозу для собственности этих фирм, чем десять тысяч рабочих в одной фирме, даже если соотношение рабочих и владельцев/управляющих будет абсолютно одинаковым.

3. Падение масштабов деятельности предприятий также означает, что усилия по обеспечению заработной платы выше рыночной с меньшей вероятностью получат широкую социальную поддержку, как это было в индустриальный период. Профсоюзы, стремящиеся выбить из работодателей деньги, гораздо чаще оказываются в ситуации работников каналов, железнодорожников и шахтеров девятнадцатого века. Даже если несколько фирм с крупномасштабной экономикой останутся как пережиток индустриальной эпохи, они будут делать это в контексте широко рассредоточенной занятости в малых фирмах. Преобладание малых фирм и мелких фермеров предполагает большую социальную поддержку прав собственности, даже если стремление к перераспределению доходов остается неизменным.

4. Информационные технологии снижают капитальные затраты, что также ведет к росту конкуренции, поскольку способствует развитию предпринимательства и позволяет большему числу людей работать самостоятельно. Более низкие требования к капиталу не только снижают барьеры для входа; они также снижают "барьеры для выхода". Другими словами, они подразумевают, что фирмы, скорее всего, будут иметь меньше активов по отношению к доходу и, следовательно, меньшую способность выдерживать убытки. Они не только будут меньше обращаться к банкам за займами; фирмы в информационную эпоху, скорее всего, также будут иметь меньше физических активов для захвата.

5. Информационные технологии сокращают цикл производства продукции. Это приводит к более быстрому устареванию продукции. Это также приводит к тому, что любые выгоды, которые могут быть достигнуты за счет вымогательства заработной платы выше рыночной, оказываются недолговечными. На высококонкурентных рынках слишком высокая заработная плата может привести к быстрой потере рабочих мест и даже банкротству фирмы. Стремиться к временному повышению заработной платы за счет того, что ваша работа находится под угрозой, все равно что сжигать мебель, чтобы в доме стало на несколько градусов теплее.

6. Информационные технологии не последовательны, а одновременны и рассредоточены. В отличие от конвейера, информационные технологии позволяют одновременно выполнять несколько процессов. Они рассредоточивают деятельность в сетях, позволяя дублировать и заменять тысячи или даже миллионы рабочих станций, которые  находиться в любой точке Земли. Все большее число видов деятельности позволяет людям сотрудничать, никогда не вступая в физический контакт друг с другом. По мере развития виртуальной реальности и видеоконференций тенденция к рассредоточению функций и удаленной работе будет ускоряться. Это эквивалент "тушения" в информационном веке, которое сломило власть средневековых гильдий.

Тот факт, что все меньше и меньше людей будут вместе работать на задымленных заводах, не только лишает рабочих важного преимущества, которым они раньше пользовались в инженерной борьбе с капиталистами; он также делает все более трудным даже отличить от рэкета тот вид вымогательства, который был приемлем на рабочем месте.

До сих пор только лицам, которые работали вместе и были наняты фирмой в общих условиях, разрешалось применять насилие в попытке повысить свои доходы. Но если "рабочее место" не существует как центральное место, а большинство функций распределено между субподрядчиками и удаленными работниками, то мало что позволяет отличить от рэкета их попытки вымогать деньги у своих клиентов или "работодателей". Например, является ли бастующим работник, который требует дополнительные деньги под угрозой заражения компьютеров компании вирусом? Или он – интернет-рэкетир? Является ли он тем или другим, окажется спорным различием. В любом случае реакция фирм, на которые направлены эти меры, скорее всего, будет одинаковой.

Технические решения для борьбы с информационным саботажем, такие как улучшение шифрования и сетевой безопасности, которые отвечают на опасность внешнего хакера, также должны свести на нет возможность недовольного сотрудника или субподрядчика нанести ущерб сторонам, с которыми он регулярно или спорадически имеет дело.

Конечно, можно предположить, что работник или удаленный сотрудник всегда может явиться в офис и провести там более традиционную забастовку. Но в информационную эпоху даже это может быть не так просто, как кажется. Способность информационных технологий преодолевать локальность и рассредоточивать экономические функции означает, что впервые работники и работодатели даже не обязательно должны проживать в одних и тех же юрисдикциях. В данном случае речь идет не о разнице между районами Мейфэр и Пекхэм, а о работодателях на Бермудах и удаленных сотрудниках в Нью-Дели.

Более того, если индийцы увлекутся рассказами о великих забастовках GM в 1936-1937 годах и решат отправиться на Бермуды, чтобы устроить пикет, то по прибытии они могут вообще не найти никакого офиса. Chiat/Day, крупная рекламная компания, уже приступила к демонтажу своей штаб-квартиры. Его сотрудники или субподрядчики поддерживают связь с помощью переадресации и Интернета. Когда возникает необходимость собрать талантливые команды для координации работы над проектами, они арендуют конференц-залы в отелях. По окончании проекта они выселяются.

Тот факт, что микропроцессирование помогает освободить и рассредоточить производственный процесс от фиксированной последовательности сборочного конвейера, значительно уменьшает рычаги влияния, которыми раньше пользовались принудительные институты, такие как профсоюзы и правительства. Если конвейер был похож на железную дорогу в стенах завода, которую можно было легко захватить сидячей забастовкой, то киберпространство – это беспредельное пространство без физических форм. Его нельзя оккупировать силой или удерживать в качестве выкупа. Позиции работников, желающих использовать насилие в качестве рычага для получения более высокого дохода, в информационную эпоху будут гораздо слабее, чем у участников "сидячей забастовки" в General Motors в 1936-1937 годах.

7. Микропроцессирование индивидуализирует работу. Промышленные технологии стандартизируют работу. Каждый, кто использует те же инструменты, получит тот же результат. Микротехнологии начали заменять "глупые" машины более интеллектуальными технологиями, способными обеспечить высокую вариативность производительности. Повышенная вариативность результатов у людей, использующих одни и те же инструменты, имеет глубокие последствия, многие из которых мы рассмотрим в следующих главах.

Одним из наиболее важных является тот факт, что там, где изменяется объем производства, изменяются и доходы. Большая часть стоимости в областях, где навыки различны, как правило, создается небольшим числом людей. Это общая характеристика самых высококонкурентных рынков. Это вполне очевидно, например, в спорте. Многие миллионы молодых людей во всем мире играют в различные виды футбола. Но 99% денег, которые тратятся на просмотр футбольных матчей, платятся за то, чтобы увидеть выступления крошечной доли от общего числа игроков. Точно так же в мире полно начинающих актеров и актрис. Однако лишь относительно небольшое их число становится звездами. Кроме того, ежегодно издаются десятки тысяч книг. Но большая часть роялти выплачивается небольшому числу авторов бестселлеров, которые действительно могут развлечь своих читателей. К сожалению, мы не входим в их число.

Огромные различия в производительности у лиц, использующих одно и то же оборудование, представляют собой еще одно препятствие для вымогательства. Это создает серьезную проблему для переговоров о том, как разделить вознаграждение. Если относительно небольшая часть участников данной деятельности создает большую часть стоимости, то практически математически невозможно, чтобы они оказались в лучшем положении вследствие принудительного результата, который усредняет доходы. Один программист может разработать алгоритм управления роботом, который будет стоить миллионы. Другой, работая с идентичным оборудованием, может написать программу, которая ничего не стоит. Более продуктивный программист вряд ли захочет привязать свои доходы к доходам своего соотечественника, как и Том Клэнси не согласится усреднить свои гонорары за книги с нашими.

Даже ранние этапы информационной революции сделали тот факт, что навыки и умственные способности являются решающими переменными в экономическом производстве, гораздо более очевидным, чем он был в 1975 году. Это уже испарило некогда гордую рационализацию вымогательства капиталистов рабочими, которая преобладала в индустриальный период. Фантазия о том, что неквалифицированный труд действительно создавал ценность, которую, казалось бы, в непропорционально большой доле прикарманивали капиталисты и предприниматели, уже стала анахронизмом. В случае с информационными технологиями эта фантазия даже не является правдоподобной. Когда программист садится писать код, между его мастерством и продуктом существует слишком прямая линия атрибуции, чтобы можно было сильно заблуждаться относительно того, кто несет ответственность. Совершенно очевидно, что неграмотный или полуграмотный человек не сможет запрограммировать компьютер. Поэтому столь же очевидно, что любая ценность программ, составленных другими, не могла быть украдена у него. Вот почему крики об "эксплуатации" рабочих теперь слышны в основном среди дворников.

Информационные технологии делают очевидным тот факт, что проблема, с которой сталкиваются низкоквалифицированные рабочие, заключается не в том, что их производственные способности несправедливо используются в чужих интересах, а скорее в опасении, что они не смогут внести реальный экономический вклад. Как полагает Кевин Келли в книге Out Of Control, "стартап" автомобильной компании информационного века может быть детищем "дюжины людей", которые будут отдавать на аутсорсинг большинство своих деталей, но при этом производить автомобили, более тщательно адаптированные и приспособленные к пожеланиям покупателя, чем все, что еще можно увидеть в Детройте или Токио: "Автомобили, каждый из которых подстраивается под клиента, заказываются сетью клиентов и отгружаются в ту же минуту, когда они готовы". Формы для кузова автомобиля быстро формируются с помощью лазеров, управляемых компьютером, и подаются на дизайн, созданный на основе реакции клиентов и целевого маркетинга. Гибкая линия роботов собирает автомобили. Ремонт и усовершенствование роботов передается на аутсорсинг компании по производству роботов".

"Инструменты с голосом"

Все в большей степени неквалифицированную работу могут выполнять автоматизированные машины, роботы и вычислительные системы, например, цифровые помощники. Когда Аристотель описывал рабов как "инструменты с голосом", он говорил о человеческих существах. В недалеком будущем "инструменты с голосом", подобно джиннам из басен, смогут говорить и выполнять инструкции, и даже справляться со сложными заданиями. Быстрое увеличение вычислительной мощности уже привело к появлению ряда примитивных приложений распознавания голоса, таких как телефоны с громкой связью и компьютеры, выполняющие математические вычисления по устным инструкциям. Компьютеры, преобразующие речь в текст, появились на рынке уже в конце 1996 года, когда мы писали этот труд. По мере совершенствования возможностей распознавания образов компьютеры, соединенные с синтезаторами голоса, будут работать через сети, выполняя многочисленные функции, которые раньше выполняли люди, работавшие телефонистами, секретарями, туристическими агентами, административными помощниками, шахматными чемпионами, обработчиками претензий, композиторами, торговцами облигациями, специалистами по кибервойнам, аналитиками оружия или даже уличными кокетками, отвечающими на тысячу телефонных звонков в день.

Майкл Молдин из Университета Карнеги-Меллон запрограммировал искусственную личность по имени Джулия, которая способна одурачить практически любого человека, с которым она общается в Интернете. Согласно сообщениям в прессе, “Джулия – мудрая дама, которая проживает свою жизнь в ролевой игре в Интернете. Она умная, веселая и любит флиртовать. Она также немного разбирается в хоккее и способна в мгновение ока придумать идеальный саркастический комментарий. Джулия, однако, не леди. Она – бот, искусственный интеллект, существующий только в эфире Интернета". Поразительный прогресс, уже достигнутый в программировании искусственного интеллекта и цифровых слуг, не оставляет сомнений в том, что многие практические применения еще впереди. Это имеет значительные мегаполитические последствия.

Личность как ансамбль

Разработка "инструментов с голосом" для многочисленных приложений создает возможность для рассредоточения человека в нескольких одновременных видах деятельности. Человек больше не будет единичным, а потенциально будет представлять собой совокупность десятков или, возможно, даже тысяч действий, выполняемых с помощью интеллектуальных агентов. Это не только значительно повысит производственные возможности самых талантливых людей, но и сделает суверенного индивидуума потенциально гораздо более грозным в военном отношении, чем он был когда-либо прежде.

Один человек сможет не только явно умножать свою деятельность, используя по сути неограниченное число разумных агентов. Он или она даже сможет действовать после смерти. Впервые человек будет способен выполнять сложные задачи, даже если он биологически мертв. Ни враг на войне, ни преступник больше не смогут полностью уничтожить способность человека отомстить, убив его. Это одна из самых революционных инноваций в логике насилия за всю историю человечества.

Прозрения информационной эпохи

Самые большие изменения в жизни происходят с переменными величинами, за которыми никто не наблюдает. Или, говоря иначе, мы принимаем как должное переменные, которые очень мало менялись на протяжении веков или даже сотен поколений.

На протяжении большей части истории, если не на протяжении всего существования человечества, баланс между защитой и вымогательством колебался в узких пределах, причем вымогательство всегда брало верх. Теперь все изменится. Информационные технологии закладывают основу для фундаментального изменения факторов, определяющих издержки и выгоды от применения насилия. Тот факт, что интеллектуальные агенты будут доступны для расследования и, возможно, возмездия в той или иной форме против тех, кто инициирует насилие, является лишь намеком на эту новую перспективу в защите. Двадцать пять лет назад заявление “Если вы меня убьете, я сниму деньги с ваших банковских счетов и отдам их благотворительным организациям в Непале" было бы не более чем разглагольствованиями чудака. После наступления нового тысячелетия, возможно, это уже не будет так. Окажется ли это практической угрозой, будет определяться факторами времени и места. Но даже если счета потенциального злоумышленника окажутся непробиваемыми, наверняка найдутся другие дорогостоящие злодеяния, которые армия разумных агентов могла бы совершить в отместку за преступление. Подумайте об этом.

Новые альтернативы в защите

Это лишь один из многих способов усиления защиты, открывающихся благодаря технологиям информационного века, большинство из которых направлены на подрыв околомонополии на защиту и вымогательство, которой пользовались правительства в течение последних двух столетий. Даже без новых технологических изысков всегда существовали альтернативные способы защиты, не все из которых, как правило, были монополизированы правительством.

Человек, который чувствует угрозу, может просто убежать. Когда мир был молод и горизонты были открыты, обычно использовался вариант бегства. Когда люди беспокоятся о потерях в результате кражи или вандализма, они могут решить приобрести страховые полисы для возмещения таких рисков.

Проклятия и заклинания, хотя и являются слабыми формами защиты, также спасали жизни и предотвращали акты воровства. Иногда они работают в обществах, где хищники суеверны. Ценности также можно защитить, спрятав их. Когда этот метод применим, он эффективен. Активы могут быть зарыты в земле. Защищены замками. Размещены за высокими стенами. И оснащены сиренами и электронными устройствами контроля. Но спрятать человека и имущество не всегда было практично. При всем многообразии средств защиты, которые использовались исторически, один метод доминировал над всеми остальными – способность ответить на насилие насилием, призвать большую силу, чтобы одолеть любого, кто нападет на вас или украдет ваше имущество. Вопрос в том, куда вы можете обратиться за такой услугой, и как вы можете мотивировать кого-либо рисковать жизнью и конечностями, чтобы помочь вам в борьбе с бандитами, которые могут применить силу против вас. Иногда на призыв откликались близкие родственники.

Иногда племенные и клановые группы выполняли роль неофициальной полиции, реагируя на насилие в отношении любого из своих членов кровной местью. Иногда для защиты от нападения призываются наемники или частные охранники, но они не всегда так полезны, как вам хотелось бы. Новые интеллектуальные агенты информационной эпохи, хотя их деятельность будет в значительной степени ограничена киберпространством, добавляют новую альтернативу. Их верность, в отличие от верности наемников, частных охранников и даже дальних родственников, не подлежит сомнению.

Парадоксы власти

Использование насилия для защиты от насилия чревато парадоксами. В условиях, существовавших до сих пор, любая группа или агентство, которое вы могли бы нанять для успешной защиты своей жизни и богатства от нападения, также обязательно имели бы возможность отобрать и то, и другое. Это недостаток, который не так просто устранить.

Обычно для того, чтобы поставщики экономических услуг не игнорировали пожелания своих клиентов, можно рассчитывать на конкуренцию. Но там, где речь идет о насилии, прямая конкуренция часто приводит к порочным результатам. В прошлом это обычно приводило к росту насилия. Когда вы ищете защиты от насилия, вы, как правило, хотите не увеличить объемы насилия, а снизить их. И снизить их на условиях, не позволяющих грабить клиентов, которые платят за услуги защиты в первую очередь.

"…в то время, когда люди живут без общей власти, которая держала бы их всех в трепете, они находятся в том состоянии, которое называется войной: войной каждого человека против каждого человека, когда люди живут без иной безопасности, кроме той, которую им обеспечивают их собственные силы и их собственные изобретения".

— ТОМАС ГОББС

Монополия и анархия

Вот почему анархия, или "война всех против всех", как описал ее Гоббс, редко была удовлетворительным состоянием дел. Местная конкуренция в применении насилия обычно означает более высокую плату за защиту и меньшую ее эффективность. Время от времени свободомыслящие энтузиасты рынка предполагают, что одних только рыночных механизмов будет достаточно, чтобы обеспечить охрану прав собственности и защиту жизни, без какой-либо необходимости в суверенитете. Некоторые аналитические выкладки были изящны, но факт остается фактом: свободное рыночное обеспечение полицейских и судебных услуг оказалось нежизнеспособным в мегаполитических условиях индустриализма. Только примитивные общества, где поведение в высшей степени стереотипно, а население крошечное и однородное, смогли выжить без правительств, предоставляющих услуги локальной монопольной защиты посредством насилия.

Примеры анархических обществ выше уровня охотничье-собирательского племени немногочисленны и очень стары. Все они относятся к простейшим хозяйствам изолированных фермеров, использующих дождевую воду. Кафиры в домусульманском Афганистане. Некоторые ирландские племена в Темные века. Некоторые индейские группы в Бразилии, Венесуэле и Парагвае. Другие аборигены в разных частях света. Их методы организации защиты без участия государства известны только знатокам крайних случаев. Если вы хотите узнать о них больше, мы предлагаем обратить внимание на труд Пьера Кластра “Общество против государства”. Примитивные группы могли функционировать без отдельной организации, специализирующейся на насилии, только потому, что они были маленькими, закрытыми обществами. И они были изолированы.

Они могли опираться на тесные родственные связи для защиты от большинства насильственных угроз в ограниченном масштабе. Это был единственный вид угроз, с которыми эти примитивные группы могли столкнуться. Когда они столкнулись с более серьезными угрозами, организованными государствами, то были побеждены и подверглись правлению, монополизированному внешними группами. Это происходило снова и снова. Везде, где формировались общества большего масштаба, чем банды и племена, всегда появлялись специалисты по насилию, чтобы грабить излишки, которые могли произвести более мирные люди. Особенно там, где торговые пути приводили разные народы к контакту. Когда технологические условия повышали отдачу от насилия, они обрекали на гибель общества, которые не были организованы так, чтобы направлять значительные ресурсы на ведение войны.

"Какие князья оказывали услуги полиции? Кто из них был рэкетиром или даже грабителем? Грабитель мог стать фактически начальником полиции, как только он упорядочивал свой "захват", адаптировал его к способности платить, защищая свой заповедник от других грабителей, и сохранял свою территориальную монополию достаточно долго, чтобы обычай сделал ее законной".

— ФРЕДЕРИК ЛЕЙН

Правительство как продавец защиты

Как мы уже неоднократно говорили, основная экономическая функция правительства с точки зрения тех, кто платит налоги, заключается в обеспечении защиты жизни и имущества. Однако правительство часто действует подобно организованной преступности, извлекая ресурсы из людей, находящихся в сфере его деятельности, в качестве дани или грабежа.

Правительство – это не только служба защиты, но и рэкет. Хотя правительство обеспечивает защиту от насилия, исходящего от других, оно, подобно рэкету, также взимает плату с клиентов за защиту от вреда, который в противном случае навязало бы само. Первое действие – это экономическая услуга. Второе – это рэкет. На практике различие между этими двумя формами "защиты" может быть трудно провести. Правительства, как отметил Чарльз Тилли, возможно, лучше всего понимать как "наши крупнейшие примеры организованной преступности".

Деятельность даже самого лучшего правительства обычно включала в себя некоторую смесь экономической услуги по защите в сочетании с вымогательством. Исторически сложилось так, что обе цели могут быть оптимизированы, если правительство может установить околомонополию на принуждение на территориях, где оно действует. В тех случаях, когда одна вооруженная группа могла доминировать в применении насилия, качество услуг по защите, которые она могла предоставить, обычно намного превосходило то, что можно было получить от одного из нескольких конкурирующих агентств по защите, брошенных в бой за одну и ту же территорию.

Естественная монополия на землю

Достижение местной монополии на принуждение не только позволило правительству более эффективно защищать своих потенциальных клиентов от насилия, инициированного другими; это также значительно сократило операционные расходы правительства. По словам Лейна, "индустрия, использующая насилие и контролирующая насилие, была естественной монополией, по крайней мере, на землю. В территориальных пределах оказываемая ими услуга может быть произведена гораздо дешевле за счет монополии". Таким образом, "монополия на применение силы на сопредельной территории позволяла предприятию, производящему защиту, улучшить свой продукт и снизить затраты". Такая управляющая организация могла предложить больше защиты при меньших затратах, если бы ей не приходилось вести непрекращающиеся военные действия, чтобы отбиться от конкурентных групп, стремящихся получить плату за защиту своих клиентов.

Монополия и грабеж

Степень местной монополии на принуждение напрямую влияет на то, будет ли у будущего правительства больше стимулов защищать людей, находящихся в его власти, или грабить их. Там, где противоборствующие группы ведут борьбу и маневрируют в условиях нестабильного равновесия, стимулы для применения хищнического насилия возрастают. Грабеж становится более привлекательным. Поскольку власть менее стабильна, а местная монополия на принуждение менее надежна, временные горизонты тех, кто имеет возможность применять насилие, сокращаются. “Царь горы" может стоять на такой скользкой дорожке, что ему не удастся продержаться достаточно долго, чтобы получить долю существенных выгод, которые в конечном итоге являются результатом сдерживания насилия.

Когда это так, мало что может помешать командующим тем, что называется правительством, использовать свою власть для террора и грабежа общества.

Логика силы, таким образом, говорит о том, что чем больше конкурирующих вооруженных групп действует на какой-либо территории, тем выше вероятность того, что они прибегнут к хищническому насилию. Без единой подавляющей силы, способной удерживать внешнее насилие, оно имеет тенденцию к разрастанию, а многие достижения экономического и социального сотрудничества уходят в небытие.

Потенциальный ущерб от получения  насилием полной свободы действий в условиях анархии, демонстрирует судьба Китая при военачальниках в 1920-х годах. Эту историю мы пересказывали в Великой расплате. Конкурирующие военачальники наносили огромный ущерб в тех областях, где не было единой, подавляющей силы, способной держать их в узде.

Подобные истории, иллюстрирующие аналогичный тезис, были показаны миру в живом цвете съемочными группами CNN, отважившимися посетить улицы Могадишо, Сомали. Вооруженные силы сомалийских полевых командиров, боевые пикапы, прозванные "техничками", принесли анархию в эту опечаленную страну до того, как Соединенные Штаты провели масштабную военную интервенцию для их сдерживания. Когда командная мощь американских войск была выведена, технички снова взялись за оружие, и анархия возобновилась. Репортаж в газете Washington Post гласил: “Пикапы, оснащенные зенитными орудиями, снова бороздят пыльные, заваленные щебнем улицы. Вернулись и развязного вида молодые люди в футболках и с автоматами Калашникова за плечами, вымогающие на импровизированных блокпостах деньги у проезжающих машин и автобусов”.

Один из районов, контролируемый ополченцами, настолько хорошо вооружен, что местные жители называют его "Боснией-Герцеговиной". Путешествие по убогим улицам этого города сегодня поразительно напоминает дни 1992 года, когда хаотичная война между соперничающими ополчениями повергла Сомали в анархию и голод, что вызвало военную интервенцию под руководством США. И снова, чтобы проехать через Могадишо, путешественники должны нанять машину вооруженных бандитов, надеясь, что они обеспечат защиту за сто баксов в день с учетом перерыва на обед.

Примеры Сомали, Руанды и других стран, которые вы скоро увидите по телевидению, являются техническим доказательством того, что насильственная конкуренция за контроль над территорией не дает таких же сиюминутных экономических выгод, как другие формы конкуренции. Наоборот. Бродячие бандиты и мародеры, конкурирующие в условиях анархии, лишены даже слабых стимулов для защиты производственной деятельности, которые иногда смягчают даже тяжелую руку диктаторов, когда их правление надежно.

"Общество того, что мы называем современной эпохой, характеризуется, прежде всего на Западе, определенным уровнем монополизации. Свободное использование военного оружия отнимается у индивида и закрепляется за центральной властью любого рода, и точно так же налогообложение собственности или доходов индивидов сосредоточено в руках центральной социальной власти. Финансовые средства, поступающие в казну этой центральной власти, поддерживают ее монополию на военную силу, которая, в свою очередь, поддерживает монополию на налогообложение. Ни одна из них не имеет приоритета над другой; это две стороны одной и той же монополии. Если исчезает одна, то за ней автоматически следует другая; власть монополии иногда может быть поколеблена сильнее с одной стороны, чем с другой".

— НОРБЕРТ ЭЛИАС

ЭВОЛЮЦИЯ ЗАЩИТЫ

Лейн разработал аргумент, который мы незаконно присвоили в своих целях, представляя, как может развиваться информационная эпоха. Он утверждал, что историю западных экономик со времен Темных веков можно интерпретировать с точки зрения четырех этапов конкуренции и монополии в организации насилия. Хотя Лейн почти ничего не говорит о мегаполитических факторах, которые, по нашему мнению, влияют на масштабы деятельности правительств, его исследование экономики насилия близко совпадает с аргументами, которые мы изложили в книгах Кровь на улицах и Великая расплата; а также в других частях этого труда.

Мы уже проанализировали некоторые мегаполитические факторы, сыгравшие свою роль в эволюции западного общества после падения Рима. Лейн также изучил этот период, сосредоточившись на экономических последствиях этого соревнования за монополизацию насилия. Он выделил четыре важных этапа в функционировании экономик за последние тысячи лет, каждый из которых включает в себя различные фазы в организации насилия.

Темные века

Первый этап – это этап "анархии и грабежа", который ознаменовал феодальную революцию тысячелетней давности. Хотя Лейн не указывает даты для любого из своих суммарных периодов, арифметика довольно четко определяет границы его первого периода, а его описание стадии "анархии и грабежа", кажется, соответствует условиям во время перехода от Темных веков, когда применение насилия было "высоко конкурентным, даже на суше". Он не говорит почему, но когда насилие "высококонкурентно", это обычно означает, что существуют значительные препятствия для проецирования власти на любое расстояние. В военном плане оборона преобладает над наступлением.

По причинам, которые мы объяснили в третьей главе, этот этап "анархии и грабежа" совпал с падением производительности сельского хозяйства из-за неблагоприятных климатических изменений. Поскольку в то время технология давала мало эффективных масштабных экономик, которые могли бы помочь в обеспечении монополии на насилие, конкуренция между потенциальными правителями была широко распространена. Экономическая активность была задушена.

Слабость экономики усугубляла проблему установления стабильного порядка. Создание местной монополии на насилие влекло за собой слишком высокие затраты на военную деятельность в соотношении с мизерной стоимостью экономического оборота. Не имея возможности обеспечить эффективную монополию на экономически выгодной территории, вооруженные рыцари на конях терроризировали и грабили своих клиентов, не предоставляя им практически никакой "защиты".

Феодализм

"Второй этап начинается, когда создаются небольшие региональные или провинциальные монополии. Затем сельскохозяйственное производство возрастает, и большую часть излишков собирают недавно созданные монополисты насилия".

Тем не менее, на этом втором этапе, который мы отождествляем с ранним Средневековьем, излишки относительно мизерны. Экономический рост сдерживается отсутствием преимуществ масштаба в организации насилия, что поддерживает высокие военные расходы на принуждение местных монополий. Но пока расходы остаются высокими, цена, которую мини-государства могут взимать за защиту, растет, поскольку в условиях ограниченной анархии экономическая активность расширяется.

********* Обратите внимание, что четыре стадии конкуренции и монополии в применении насилия, описанные Лейном, отличаются от четырех выделяемых нами стадий в организации экономической жизни, а именно: нагул, земледелие, индустриализм и информационная эпоха.*********

На поздней стадии второго этапа многие даньщики привлекают клиентов специальными предложениями для сельскохозяйственных и коммерческих предприятий. "Они предлагают защиту по низким ценам для тех, кто будет возделывать новые земли и специальные полицейские услуги для поощрения торговли, подобные тем, которые графы Шампани организуют для купцов, приезжающих на их ярмарки".

Другими словами, когда им удавалось установить контроль над территорией, достаточный для ведения убедительных переговоров, местные военачальники поступали так, как поступают местные торговцы, когда им нужно увеличить долю рынка: они делали скидки на свои услуги, чтобы привлечь клиентов. Впоследствии военачальники использовали дополнительные ресурсы от дополнительной экономической деятельности для консолидации своего контроля над большими территориями. После того, как этот контроль был прочно установлен, они начали получать от монополии больше преимуществ. Их военные расходы на охрану порядка, как правило, снижались, и они также могли повышать цены, не беспокоясь о том, что это сделает их услуги менее привлекательными для клиентов.

На этом сложном этапе истории Запада те, кто применяет насилие – средневековые лорды и монархи – забирают большую часть излишков, превышающих прожиточный минимум. Здесь мало торговцев. Наиболее успешными становятся те, кто лучше всего умеет уклоняться от уплаты налогов, сборов и других расходов, налагаемых теми, кто требует деньги за "услуги по защите".

Раннемодернистский период

Третья стадия достигается, когда купцы и землевладельцы, не являющиеся специалистами по насилию, "получают больше излишков экономики, чем владельцы вотчин и монархи … На этом третьем этапе, предприятия, специализирующиеся на применении насилия, получают меньшую часть прибавочной стоимости, чем предприятия, покупающие защиту у правительств". Поскольку успешные купцы чаще реинвестируют свою прибыль, чем потребляют ее, более высокая прибыль купцов на этом этапе истории привела к самоподкрепляющемуся росту.

Эпоха фабрик

Лейн отождествляет переход от третьего этапа к четвертому с появлением технологических и промышленных инноваций как более важных факторов получения прибыли, чем снижение затрат на защиту. Под этим Лейн, по-видимому, подразумевает период с 1750 года.

С этого времени характер технологий стал играть явно доминирующую роль в процветании регионов. Если взять крайний случай, то даже районы, где вообще не существовало правительства, как это было, например, в некоторых частях Новой Зеландии до 1840 года, вряд ли стали бы очень процветающими только потому, что они не платили налогов. На том этапе истории инновации в промышленных технологиях были важнее для получения прибыли, чем любая экономия, которую можно было получить за счет снижения затрат на защиту, даже до нуля. По мере роста масштабов государственного управления кредитные и финансовые механизмы, первоначально созданные правительствами для привлечения ресурсов на военные операции, стали доступны для финансирования коммерческих предприятий большего масштаба.

Хотя Лейн не говорит об этом, концентрация технологических преимуществ в определенной местности снижала конкуренцию между юрисдикциями и позволяла "предприятиям, специализирующимся на применении насилия", или правительствам, устанавливать более высокие цены. Когда существует большой технологический разрыв между конкурентами в разных юрисдикциях, как это было в индустриальную эпоху, предприниматели в юрисдикциях с лучшими технологиями, как правило, зарабатывают больше денег, даже если им приходится платить более высокие налоги и другие расходы своим правительствам.

Грабь награбленное с улыбкой

Правительства в индустриальную эпоху пользовались восхитительной монополией на эксплуатацию. Их фактические затраты на обеспечение защиты жизни и конечностей были ничтожно малы по сравнению с ценами (налогами), которые они взимали.

Однако они действительно находились в сфере, где конкуренция была настолько извращенной, что они могли заниматься грабежом в гораздо больших объемах, чем защитой, и этот факт оставался практически незамеченным. Это был редкий момент в истории.

Недостатки анархии в мегаполитических условиях индустриализма делали конкуренцию в сфере охранных услуг на одной территории технологически невозможной. Единственный способ добиться эффективной защиты в этих условиях – это расширить возможности применения насилия. Поэтому было мало пользы от попыток лучше разграничить ту часть налогов, которая шла, по словам Лейна, "как плата за оказанную услугу", и "другую часть, которую так и тянет назвать грабежом". Различие, безусловно, было достаточно реальным. Но так как в любом случае приходилось платить налоги, их полное освоение не давало ничего хорошего, кроме удовлетворения болезненного любопытства. Как сказал Лейн, неважно, какая часть налогов была грабежом, налоги были ценой, которую нужно было заплатить, "чтобы избежать более серьезных потерь".

Рост доходов в условиях индустриализма

Отчасти эта дилемма была терпимой в течение последних двух веков господства национального государства, поскольку доходы населения резко росли, особенно в тех юрисдикциях, где в основном развивалась промышленность. Те, кто управляет правительствами стран ОЭСР, почти каждый год забирали себе больший процент доходов.

Но рост грабежей, тем не менее, сопровождался гораздо большим процветанием и большим неравенством богатства с остальным миром. В таких условиях возражения против резкого роста налогообложения были неизбежно маргинальными и недостаточными, чтобы отклонить события от их логического развития. Действительно, по причинам, изложенным в предыдущих главах, военное выживание индустриального национального государства в значительной степени зависело от того, что невозможно было установить эффективные ограничения на его претензии на ресурсы своих граждан.

В каждом промышленном государстве политика развивалась примерно в одном и том же направлении. На пике индустриализма после Второй мировой войны ставка предельного подоходного налога достигала 90% и выше. Это было гораздо более агрессивное утверждение права государства на добычу ресурсов, чем это было свойственно даже восточным деспотам ранних гидравлических цивилизаций. Однако промышленная версия грабежа следовала своей собственной логике. Во многом это определялось характером промышленных технологий в первой половине двадцатого века, о которых мы рассказывали ранее.

Эта технология сделала практически неизбежным изъятие и перераспределение государством значительной части доходов, причем большая часть бремени грабежа ложилась на небольшой сегмент капиталистов. Большинство промышленных процессов в значительной степени зависят от природных ресурсов и поэтому привязаны к местам их расположения. Сталелитейный завод, шахта или порт могут быть перенесены только с огромными затратами или вообще не могут быть перенесены. Поэтому такие объекты являются стационарными объектами, которые можно легко обложить налогом. В течение этого столетия резко возросли налоги на имущество, корпоративные налоги и налог на добычу полезных ископаемых. Та же участь постигла  и подоходные налоги – сначала на капиталистов, но в конечном итоге на самих рабочих. Появление крупномасштабной промышленной занятости сделало практичным введение подоходного налога на широкой основе. Заработная плата может быть конфискована у источника, при этом налоговые органы координируют взыскания с бухгалтериями промышленных компаний. Сегодня мы воспринимаем это как должное, но сбор подоходного налога у ворот фабрики был гораздо более простой задачей, чем веерное распространение по сельской местности для выжимания части прибыли из миллионов независимых ремесленников и фермеров.

Одним словом, промышленные технологии сделали налогообложение более рутинизированным, более предсказуемым и менее опасным для личности, чем налогообложение во многие более ранние периоды. Тем не менее, оно извлекало больший процент ресурсов общества, чем любая предшествующая форма суверенитета.

Что защищать?

Тот факт, что общество могло стать богаче, в то время как общий процент поглощаемого налогами дохода значительно вырос, заставляет задуматься о характере защиты, которую правительства предоставляли промышленным экономикам. Что они защищали? Наш ответ: прежде всего промышленные установки с высокими капитальными затратами и значительной уязвимостью к атакам. Присутствие крупных промышленных фирм было бы невозможно в условиях беспорядка и более жесткой конкуренции, даже если бы результатом конкуренции стало сокращение общей доли производства, занимаемой государством.

Именно поэтому капиталоемкие операции нерентабельны в американских трущобах, а также в обществах третьего мира, где насилие носит эндемический характер. Индустриальное общество в целом смогло развиваться благодаря установлению и поддержанию определенного порядка. Предприятия подвергались регулярным, предсказуемым встряскам, а не беспорядочному насилию.

Даже во времена расцвета индустриализма всегда было преувеличением говорить о том, что правительство пользуется "монополией на силу". Все правительства пытаются сохранить такую монополию, но, как мы видели, работники промышленных корпораций обычно находили возможность применять насилие против своих работодателей. До тех пор, пока население имеет доступ к любому оружию, или пока беспорядочная толпа сохраняет физическую возможность перевернуть автобус или забросать полицию камнями, те, кто контролирует правительство, не монополизируют силу в полной мере. Они просто контролируют доминирующую силу, доминирующую до такой степени, что для большинства людей становится экономически не выгодно конкурировать с ними в существующих условиях.

Информационная эпоха

Информационная эпоха вводит пятый этап в эволюцию конкуренции в применении насилия на Западе. Этот этап не был предусмотрен Лейном. Эта пятая фаза включает в себя конкуренцию в киберпространстве – арене, не подлежащей монополизации ни одним "предприятием, применяющим насилие". Оно не подлежит монополизации, потому что не является территорией.

Хотя аргументация Лейна включает в себя традиционные послевоенные предположения о неизбежности национального государства, он признал момент, который будет более важным для понимания будущего, чем это могло показаться сорок или пятьдесят лет назад. Дело в том, что правительства никогда не устанавливали стабильную монополию на принуждение в открытом море. Подумайте об этом. Там никогда не действовали исключительно правительственные законы. Этот вопрос чрезвычайно важен для понимания того, как будет развиваться организация насилия и защиты по мере миграции экономики в киберпространство, которое вообще не имеет физической формы. По тем же причинам, которые отметил Лейн, заметив, что ни одно правительство никогда не смогло монополизировать насилие на море, еще менее вероятно, что правительство сможет успешно монополизировать бескрайнее царство без физических границ.

КОНКУРЕНЦИЯ БЕЗ АНАРХИИ

В прошлом, когда условия не позволяли какому-либо одному субъекту, применяющему насилие, установить монополию, результатом были анархия и грабеж. Однако информационная эпоха коренным образом изменила технологические условия, в которых организуется насилие. В отличие от прошлого, когда невозможность монополизировать защиту в регионе означала более высокие военные затраты и более низкую экономическую отдачу, тот факт, что правительства не могут монополизировать киберпространство, фактически подразумевает более низкие военные затраты и более высокую экономическую отдачу.

Это связано с тем, что информационные технологии создают новое измерение в защите. Впервые в истории информационные технологии позволяют создавать и защищать активы, которые находятся полностью за пределами территориальной монополии любого отдельного правительства на насилие.

"Страны, в которых единицы политической власти и управления многочисленны и в которых нет центрального, стабильного, неоспоримого контролирующего источника юрисдикции и власти, должны разрабатывать свои собственные рабочие решения для преодоления проблем, возникающих на таких границах."

— РИС ДЭВИС

Аналогия с границей

Киберпространство в одном смысле является эквивалентом технологически защищенного маркового региона, подобного тому, что существовал в пограничных районах в Средние века. В прошлом, когда власть лордов и королей была слабой, а притязания одного или нескольких пересекались на границе, существовало нечто похожее на конкурентное управление. Изучение того, как функционировали марки, может дать представление о том, как законы марковых регионов или нечто им подобное могут перекочевать в киберпространство.

Андорра сохранилась как своего рода окаменевший походный регион между Францией и Испанией, артефакт мегаполитических условий, которые не позволяли ни одному из королевств доминировать над другим на этой холодной и почти недоступной территории площадью 190 квадратных миль в Пиренеях. В 1278 году было заключено соглашение о разделе сюзеренитета над Андоррой между местными французскими и испанскими феодалами, французским графом Фуа и испанским епископом Ургеля. Каждый из них назначал одного из двух "викьеров", которые скупо осуществляли минимальные полномочия правительства Андорры, в основном командуя крошечным андоррским ополчением, которое сейчас является полицией.

Роль графа давно вытеснена историей. Сейчас его заменяет французское правительство из Парижа. Среди его обязанностей – принимать половину ежегодной дани, которую выплачивает Андорра, – сумму, меньшую, чем месячная арендная плата за квартиру в бараке. Епископ Ургеля продолжает получать свою долю дани, как и его предшественники в средние века.

Как подразумевает дань разделения, в Андорре было два источника "надзорной юрисдикции и власти", а не один. Апелляции по гражданским искам Андорры традиционно подавались либо в Епископальную коллегию Уржеля, либо в Кассационный суд в Париже.

Следствием двусмысленной позиции Андорры стало то, что почти никаких законов не было принято. В Андорре уже более семисот лет существует исчезающе малое правительство и отсутствуют налоги. Сегодня это делает ее все более привлекательной в качестве налогового убежища. Но еще несколько поколений назад Андорра была известна своей бедностью. Некогда страна была покрыта лесом, который был вырублен в течение столетий жителями, пытавшимися согреться в суровые зимы. С ноября по апрель каждого года Андорра погребена под снегами. Даже летом в Андорре настолько холодно, что сельскохозяйственные культуры растут только на южных склонах. Наше описание может показаться вам непривлекательным, но в этом и заключается секрет успеха Андорры. Андорра выжила как феодальный анклав в эпоху национального государства, потому что она была удаленной и бедной.

В свое время существовало множество средневековых пограничных или марковых регионов, где суверенитеты смешивались друг с другом. Эти насильственные рубежи сохраняются на протяжении десятилетий или даже столетий в приграничных районах Европы. Большинство из них были бедными. Марки существовали между областями кельтского и английского контроля в Ирландии; между Уэльсом и Англией, Шотландией и Англией, Италией и Францией, Францией и Испанией, Германией и славянскими границами Центральной Европы, а также между христианскими королевствами Испании и исламским королевством Гранада. В таких регионах развивались отдельные институциональные и правовые формы, которые мы, вероятно, снова увидим в следующем тысячелетии. Из-за конкурентной позиции двух властей, каждая из которых была слабой, правители иногда даже приглашали добровольцев из числа своих подданных поселиться в приграничных регионах, чтобы увеличить сферу влияния своей власти. Почти как само собой разумеющееся, подданных заманивали поселиться в марке, свободной от налогов. Учитывая тонкую грань, на которой они конкурировали, если один из авторитетов на марке попытается ввести налоги, он усложнит жизнь своим последователям, а также даст каждому повод присоединиться к его конкуренту. Поэтому у жителей марки обычно был выбор при принятии решения о том, чьим законам подчиняться. Этот выбор был основан на слабости конкурирующих властей; он не был идеологическим жестом.

Тем не менее, возникли практические трудности, которые необходимо было решить.

При феодализме помещики, владевшие собственностью по обе стороны номинальной границы, сталкивались с серьезным конфликтом обязанностей. Например, лорд на границе Шотландии и Англии, владевший имуществом в обоих королевствах, теоретически мог быть обязан нести военную службу в обоих королевствах в случае войны. Чтобы разрешить это противоречивое обязательство, почти каждый человек в феодальной иерархии мог выбирать, чьим законам подчиняться, посредством юридического процесса, называемого "клятвой".

Информационные технологии создадут эквивалентные возможности для конкурентного выбора в домицилированных видах экономической деятельности, но с важными различиями. Во-первых, в отличие от средневековых пограничных обществ, киберпространство, вероятно, со временем станет богатейшей экономической сферой. Поэтому она будет иметь тенденцию к расширению, а не к сокращению границы. Мало кто из жителей основных регионов средневекового общества захотел бы переселиться на границу без сильных побуждений, часто включающих религиозные императивы, поскольку эти регионы, как правило, были жестокими и бедными. Поэтому они не действовали как магнит, притягивающий ресурсы из-под контроля властей. Киберпространство будет таким магнитом.

Во-вторых, новый рубеж не будет дуополией, что располагает к сговору между двумя властями для достижения компромисса касательно их пограничных претензий. Такие компромиссы, как правило, не были эффективными в средневековый период по двум причинам: между соперничающими властями часто существовал резкий культурный разрыв; и, что более важно, у них не было физической возможности навязать урегулирование путем переговоров, не имея достаточной военной силы на местах. В эпоху национального государства, когда национальные власти действительно стали использовать достаточную военную силу для навязывания решений, большинство марковых регионов и размытых границ исчезли. Исправление границ стало нормой. Это решение является стабильным, если дуополисты насилия сталкиваются с перспективой разделения своей власти над сопредельными регионами. Но конкуренция в домицилировании транзакций в киберэкономике будет происходить не между двумя органами, а между сотнями органов по всему миру.

Создание эффективного картеля для поддержания высоких налоговых ставок будет практически невозможно для территориальных государств. Это будет верно по той же причине, по которой сговор с целью получения монопольных цен на рынках с сотнями конкурентов не работает.

В качестве доказательства можно привести действия Сейшельских островов, крошечной страны в Индийском океане, по принятию нового закона об инвестициях, который представители правительства США описывают как закон Добро пожаловать, преступники. Согласно закону, каждому, кто инвестирует 10 миллионов долларов в Сейшельские острова, будет не только гарантирована защита от экстрадиции, но и выдан дипломатический паспорт. Однако, вопреки утверждениям правительства США, предполагаемыми бенефициарами являются не наркоторговцы, которые в любом случае находятся под защитой более важных правительств, а независимые предприниматели, которые оказались политически некорректными. Первый потенциальный бенефициар сейшельского закона – белый южноафриканец, который разбогател, обойдя экономические санкции против бывшего режима апартеида. Теперь ему грозит экономическое возмездие со стороны нового правительства ЮАР, и он готов платить Сейшельским островам за защиту.

Какими бы ни были достоинства каждого конкретного случая, этот пример показывает, почему попытки правительств сохранить картель для защиты на местах обречены на провал. В отличие от средневековой границы, где конкуренция была только между двумя властями, граница в киберкоммерции будет проходить между сотнями юрисдикций, и их число может быстро увеличиться до тысяч.

В эпоху виртуальных корпораций физические лица будут выбирать место жительства для своей доходной деятельности в той юрисдикции, которая предоставляет наилучшие услуги по наименьшей цене. Другими словами, суверенитет будет коммерциализирован. В отличие от средневековых пограничных обществ, которые в большинстве случаев были бедными и жестокими, киберпространство не будет ни тем, ни другим. Конкуренция, в которую информационные технологии вовлекают правительства, – это не военная конкуренция, а конкуренция в качестве и цене экономической услуги – подлинной защиты. Короче говоря, правительства будут обязаны давать клиентам то, чего хотят последние.

Уменьшение полезности насилия

Это, конечно, не означает, что правительства откажутся от применения насилия. Ни в коем случае. Скорее, мы говорим о том, что насилие теряет значительную часть своих рычагов. Одной из возможных реакций со стороны правительств может быть усиление применения насилия в местных условиях в попытке компенсировать снижение его глобального значения. Однако, что бы ни делали правительства, они не смогут насытить киберпространство насилием в той мере, в которой они насыщали насилием территории, которые они монополизировали в современном мире. Сколько бы правительств ни пыталось войти в киберпространство, они будут не более успешны или могущественны в этой сфере, чем кто-либо другой.

Как ни странно, попытки национальных государств вести "информационные войны", чтобы доминировать или препятствовать доступу к киберпространству, вероятно, только ускорят их собственную гибель. Тенденция к децентрализации больших систем уже сильна из-за падения эффекта масштаба и растущих затрат на удержание разрозненных социальных групп вместе. Ирония информационных войн заключается в том, что они вполне могут нанести больший удар по хрупким системам, оставшимся от индустриального века, чем по самой зарождающейся информационной экономике.

Пока основные информационные технологии продолжают функционировать, киберкоммерция может развиваться параллельно с информационной войной так, как это никогда не произойдет в территориальной войне.

Вы не можете себе представить миллионы коммерческих операций, происходящих на фронте во время одной из войн двадцатого века. Однако виртуальные войны не исчерпывают возможности киберпространства по размещению многочисленных видов деятельности. А поскольку виртуальной реальности не существует, опасность близости будет невелика, и почти нет опасности быть пораженным взрывающимися виртуальными осколками.

Уязвимость крупномасштабных систем

Опасности информационной войны будут в основном угрожать крупномасштабным промышленным системам, которые работают с централизованным командованием и контролем.

Военные власти США и других ведущих стран мира планируют и опасаются актов информационного саботажа, которые могут иметь серьезные последствия в виде вывода из строя крупных систем. Акт кибервойны может привести к отключению телефонной коммутационной станции, нарушению управления воздушным движением или саботажу насосной системы, регулирующей подачу воды в город. Запрограммированный вирус может даже отключить обычные или ядерные генераторы, обесточив сегменты электрической сети. Так называемые логические бомбы могут уничтожить огромное количество информации, наиболее чувствительная из которой находится в центральных системах управления уязвимыми крупномасштабными системами, унаследованными от индустриальной эпохи. Если не произойдет массового и всеобъемлющего уничтожения всех информационных технологий, что буквально остановит мировую экономику, киберкоммерция и виртуальная реальность останутся вне возможностей любого правительства подавить, а тем более монополизировать их.

Даже один из серьезных недостатков информационных технологий – очевидная уязвимость систем хранения информации к распаду и разрушению – был в значительной степени устранен новыми технологиями архивирования. Новая система под названием "Память с высокой плотностью чтения", или HD-ROM, использует ионную мельницу, подобную тем, которые используются в системах автоматизированного производства для создания архивов в вакууме. В настоящее время емкость накопителей достигает 25 000 мегабайт на квадратный дюйм. В отличие от более ранних систем, которые были уязвимы к раннему распаду и разрушению от ударов, данные, хранящиеся на HD-ROM, обещают быть актуальными в течение всего времени. Один из разработчиков HD-ROM, Брюс Ламартин, говорит: "Он практически не подвержен разрушительному воздействию времени, тепловых и механических ударов или электромагнитных полей, которые так разрушительны для других носителей информации". Даже взрыв ядерных террористов не обязательно перетасует или уничтожит жизненно важную информацию, например, коды цифровых денег, от которых зависит бесперебойное функционирование киберэкономики.

"Современные армии настолько зависимы от информации, что их можно ослепить и оглушить, чтобы добиться победы без ведения боевых действий в привычном смысле этого слова".

— (Отстав.) полк. армии США АЛАН КАМПЕН

СВЕРХДЕРЖАВЫ ВИРТУАЛЬНОЙ ВОЙНЫ

Предположения о национальном государстве, ведущем войну, будут иметь все меньше и меньше мегаполитического смысла по мере роста важности информации в военных действиях. Поскольку киберпространство не имеет физической формы, оно не является сферой, в которой величины, как мы знаем их в физическом мире, имеют какое-либо определяющее значение. Не имеет значения, сколько программистов участвовало в создании последовательности команд. Важно лишь то, функционирует ли программа. В киберпространстве суверенная личность может иметь такое же значение, как и национальное государство с местом в ООН, собственным флагом и армией. С чисто экономической точки зрения, некоторые Суверенные личности уже получают инвестиционные доходы в сотни миллионов в год – суммы, которые превышают дискреционные расходы некоторых обанкротившихся национальных государств.

Но это еще не все. С точки зрения виртуальной войны, ведущейся с помощью манипулирования информацией, некоторые люди могут быть столь же велики или даже более велики, чем многие государства мира. Один причудливый гений, работающий с цифровыми слугами, теоретически может добиться такого же эффекта в кибервойне, как и национальное государство. Билл Гейтс, конечно, мог бы.

В этом смысле эпоха суверенной личности – это не просто лозунг. Хакер или небольшая группа математиков, не говоря уже о такой компании, как Microsoft, или почти любой компании по производству компьютерного программного обеспечения, в принципе, могут сделать все или почти все из того, что имеет в рукаве оперативная группа Пентагона по кибервойне. В Кремниевой долине и за ее пределами есть сотни фирм, которые уже обладают большими возможностями для ведения кибервойны, чем 90% существующих национальных государств.

Презумпция, что правительства будут продолжать монополизировать жизнь на местах, когда со всех сторон открываются альтернативные пути защиты, является анахронизмом. Гораздо более вероятный исход заключается в том, что национальные государства придется перенастроить, чтобы уменьшить их уязвимость перед компьютерными вирусами, логическими бомбами, зараженными проводами и программами-ловушками, за которыми может следить Агентство национальной безопасности США или какой-нибудь хакер-подросток.

Мегаполитическая логика киберпространства предполагает, что центральные системы командования и контроля, которые в настоящее время доминируют в крупномасштабной мировой инфраструктуре, должны быть заменены мультицентрическими моделями безопасности с распределенными возможностями, чтобы их нельзя было легко захватить или заблокировать компьютерным вирусом. Новые типы программного обеспечения, известные как агорические открытые системы, придут на смену командно-контрольному программному обеспечению, унаследованному от индустриальной эпохи. Это старое программное обеспечение распределяло вычислительные мощности в соответствии с жесткими приоритетами примерно так же, как центральные планировщики Госплана в бывшем Советском Союзе распределяли товары по вагонам в соответствии с жесткими правилами. Новые системы управляются алгоритмами, которые насмехаются над рыночными механизмами, более эффективно распределяя ресурсы с помощью внутреннего процесса торгов, который имитирует конкурентные процессы в мозге. Вместо гигантских компьютерных монополий, выполняющих важные командно-контрольные функции, системы, процветающие в новом тысячелетии будут децентрализованы.

Нет лучшего примера превосходной устойчивости распределенных сетей по сравнению с командно-контрольными системами, чем тот, который привела компания Digital Equipment в своей исследовательской лаборатории в Пало-Альто. Инженер открыл дверь в шкаф, в котором находилась собственная компьютерная сеть компании. Как рассказал Кевин Келли, инженер резко "выдернул кабель из его внутренностей. Сеть обошла брешь и ничуть не пострадала". Информационная эпоха не только будет способствовать конкуренции без анархии в киберпространстве; она неизбежно приведет к перестройке важных систем, оставшихся от индустриализма. Такая реконфигурация необходима, чтобы сделать их менее уязвимыми к злоупотреблениям, которые могут исходить от кого угодно и откуда угодно. Подобно тому, как индустриальная эпоха неизбежно привела к реконфигурации институтов, оставшихся от средневекового периода, таких как школы и университеты, так и оставшиеся институты индустриальной эпохи, вероятно, будут преобразовываться в миниатюрную форму, отражая логику микротехнологий.

Необходимость защиты от бандитов на информационной супермагистрали потребует повсеместного внедрения алгоритмов шифрования с открытым и закрытым ключами. Они уже позволяют любому пользователю персонального компьютера зашифровать любое сообщение более надежно, чем Пентагон мог запечатать свои коды запуска всего лишь поколение назад.

Эти мощные, не поддающиеся взлому формы шифрования будут необходимы для защиты финансовых операций от хакеров и воров.

Они будут необходимы и по другой причине. Частные финансовые учреждения и центральные банки перейдут на не поддающиеся взлому алгоритмы шифрования, когда поймут, что правительство США – и, возможно, не только оно – способно проникнуть в существующее банковское программное обеспечение и компьютерные системы, чтобы буквально обанкротить страну или стереть банковский счет любого человека, живущего практически в любом месте. Нет никакой технологической причины, по которой любой человек или любая страна должны оставлять свои финансовые вклады или операции на милость США, агентства национальной безопасности, преемника КГБ или любой аналогичной организации, законной или незаконной.

Алгоритмы шифрования, непроницаемые для правительств, – это не мечта.

Они уже доступны в Интернете в виде shareware. Когда низкоорбитальные спутниковые системы будут полностью работоспособны, люди, использующие современные персональные компьютеры с антеннами не больше, чем у портативных телефонов, смогут общаться в любой точке земного шара, даже не взаимодействуя с телефонной системой. Правительство не сможет монополизировать киберпространство – сферу, не имеющую физической формы, – так же, как средневековые рыцари не могли контролировать сделки в индустриальный период, сидя верхом на тяжелой колеснице.

Защита исподтишка

Информационные общества выведут огромные ресурсы за пределы сферы хищничества. Когда киберпространство будет все чаще использоваться для проведения финансовых операций и других видов коммерции, ресурсы, используемые в нем, будут более или менее защищены от обычных взломов и краж. Поэтому хищники не смогут использовать такую же большую долю ресурсов, как сегодня и на протяжении большей части двадцатого века.

Поэтому неизбежно государственная защита значительной части мирового богатства станет излишней. Для защиты банковского баланса в киберпространстве у правительства будет не больше возможностей, чем у вас. Поскольку правительство будет менее необходимо, его относительная стоимость, вероятно, снизится только по этой причине. Есть и другие.

Поскольку в новом тысячелетии значительная и растущая доля финансовых операций происходит в киберпространстве, у физических лиц будет выбор юрисдикций, в которых они будут осуществляться. Это создаст интенсивную конкуренцию для установления цен на услуги правительства (налоги, которые оно взимает) на немонополистической основе. Это революционно. Как утверждает Джордж Меллан в The Wall Street Journal, единственным институтом, который наиболее успешно противостоял силам глобальной конкуренции, было государство всеобщего благосостояния. "В исследовании ученых из Уортонской школы и Австралийского национального университета обсуждаются силы, воздействующие на трансферты доходов. Джеффри Гарретт и Дебора Митчелл пришли к выводу, что ‘нет практически никаких доказательств того, что усиление рыночной интеграции оказало понижающее давление на их наиболее фундаментальные программы социального обеспечения’. Напротив, пишут они, ‘правительства неизменно реагировали на рост интеграции в международные рынки увеличением трансфертов доходов’". Появление киберэкономики, наконец, окончательно подвергнет государство всеобщего благосостояния настоящей конкуренции. Это изменит природу суверенитетов и преобразует экономику, поскольку баланс между защитой и вымогательством изменится в сторону защиты более полноценным образом, чем когда-либо прежде.

ГЛАВА 7: ВЫХОД ЗА РАМКИ ЛОКАЛЬНОСТИ

Возникновение киберэкономики

"Настоящий вопрос — это контроль. Интернет слишком широко распространен, чтобы в нем могло легко доминировать какое-либо одно правительство. Создавая бесшовную глобальную экономическую зону, антисуверенную и нерегулируемую, Интернет ставит под вопрос саму идею национального государства".

— ДЖОН ПЕРРИ БАРЛОУ

Информационная супермагистраль стала одной из наиболее знакомых метафор начала цифровой эры. Она примечательна не только своей распространенностью, но и тем общим заблуждением, к которому она приводит в отношении киберэкономики. В конце концов, шоссе — это промышленная версия пешеходной дорожки, сеть для физического транзита людей и товаров. Информационная экономика не похожа на шоссе, железную дорогу или трубопровод. Она не передает информацию из одной точки в другую, как Трансканадское шоссе способствует транспортировке тяжелых грузов из Альберты в Нью-Брансуик. То, что в мире называют "информационной супермагистралью", не является обыкновенной транзитной связью. Это место назначения.

Киберпространство выходит за рамки локальности

Киберпространство подразумевает не что иное, как мгновенный обмен данными одновременно везде и нигде. Зарождающаяся информационная экономика основана на взаимосвязях, вновь и вновь соединяющих миллионы пользователей миллионов компьютеров. Ее суть заключается в новых возможностях, которые возникают благодаря этим связям. Как выразился Джон Перри Барлоу: "Сеть предлагает обещание нового социального пространства, глобального и антисуверенного, в котором любой человек, где бы он ни находился, может без страха высказать остальному человечеству все, во что он или она верит. В этих новых медиа есть предвестие интеллектуальной и экономической свободы, которая может уничтожить все авторитарные власти на земле". Киберпространство, как и воображаемое царство гомеровских богов, — это царство, отличное от привычного земного мира ферм и фабрик. Однако его последствия будут не воображаемыми, а реальными. В гораздо большей степени, чем многие сейчас понимают, мгновенный обмен информацией будет подобен кислоте, растворяющей крупные учреждения. Это не только, как мы уже исследовали, изменит логику насилия; это радикально изменит информацию и транзакционные издержки, которые определяют, как организуется бизнес и как функционирует экономика. Мы ожидаем, что микропроцессорная обработка изменит экономическую организацию мира.

"Сегодня в большей степени, чем когда-либо в мировой истории, компания может разместиться где угодно, использовать ресурсы из любой точки мира для производства продукта, который может быть продан где угодно".

— МИЛТОН ФРИДМАН

ТИРАНИЯ МЕСТА

Тот факт, что угасающая индустриальная эпоха впервые попыталась представить себе информационную экономику в виде гигантского проекта общественных работ, говорит о том, насколько наше мышление привязано к парадигмам прошлого. Это похоже на то, как если бы фермеры в конце восемнадцатого века описывали фабрику как "ферму с крышей". Однако метафора "супермагистрали" более показательна. Это также показывает, в какой степени мы являемся заложниками тирании места. Даже когда технология позволяет нам выйти за пределы локальности, инструмент нашего избавления получает прозвище, описывающее его как маршрут от одного места к другому.

Как у лосося, ведомого собственным инстинктом, представления о локальности все еще глубоко отпечатаны в нашем сознании. На протяжении всей истории до настоящего времени экономика была привязана к локальной географической области. Большинство людей, живших до двадцатого века, проводили свои дни подобно заключенным под домашним арестом, редко отлучаясь на несколько дней от места своего рождения. Путешествие на любое расстояние было делом нескольких поколений. Лишь изредка какой-нибудь кризис, война, мор, неблагоприятные климатические изменения стимулировали широкую миграцию. Чтобы переселить людей из убогой деревни, требовалось нечто впечатляющее и неотложное. Ничто иное не может побудить людей собрать свои вещи и отправиться на поиски лучшей жизни.

До недавнего времени те немногие, кто искал возможности за пределами своей местности, часто становились знаменитыми. Вспомните, что Марко Поло до сих пор известен тем, что совершил путешествие по Евразийскому континенту, чтобы посетить двор Великого хана. В свое время он был исключением. От досовременного периода сохранились лишь немногие другие путевые заметки. Среди наиболее широко читаемых произведений "Путешествия Мандевиля", написанные на французском языке в 1357 году, примечательны тем, что были написаны человеком, который, вероятно, никогда не покидал Европу. Мандевиль передает восхитительные и часто причудливые подробности жизни по всему миру, включая предположение о том, что у многих эфиопов только одна нога: "Нога так велика, что затеняет все тело от солнца, когда они лежат и отдыхают". Очевидно, что мало кто из современников Мандевиля, читавших его популярный рассказ, мог знать, что его эфиопский "бигфут" не существует.

Только после того, как в самом конце XV века началась современная эпоха, насыщенная путешествиями исследователей, между континентами установились устойчивые контакты. Бесстрашные капитаны, такие как Христофор Колумб и Васко да Гама, отправившиеся налаживать торговлю пряностями, были достаточно выдающимися, чтобы о них помнили в каждой грамотной семье на протяжении большей части пяти веков. С момента появления земледелия и до последних поколений жизнь характеризовалась своей неподвижностью. Сегодня об этом почти забыли, особенно в европейских колониях "Нового Света", где движение более подвижно и каждый склонен рисовать свою перспективу с точки зрения иммигранта. В начальных школах Северной Америки повествуют о том, что колонисты прибыли из Европы в поисках свободы и возможностей, что является правдой. Однако редко кто рассказывает о том, как неохотно большинство людей отправлялись в путешествие, даже столкнувшись с нищетой дома. Те немногие, кто все-таки переселился, перенесли немыслимые по сегодняшним меркам испытания, чтобы закрепиться на новом месте. Переселялись только самые предприимчивые или самые отчаянные из бедняков. В середине семнадцатого века заключенные, запертые в Брайдуэлле, печально известном исправительном доме Лондона, подняли восстание, чтобы показать "свое нежелание отправиться в Вирджинию". В 1720 году на улицах Парижа произошли беспорядки с целью освобождения бродяг, воров и убийц, которых планировалось депортировать в Луизиану.

Узкие горизонты

Физические трудности общения и транспортировки, осложняемые в большинстве слуаев ограниченными языковыми навыками, делали фокус человеческих действий узким и локальным. Еще в начале двадцатого века тот факт, что китайские деревни, расположенные всего в пяти милях друг от друга, говорили на взаимно неразборчивых диалектах, даже на побережье, не был удивительным. Местная организация почти всех экономик налагает наказание в виде узких рынков и упущенных возможностей. Факторные затраты оставались высокими из-за ограниченной конкуренции. Доступ к специализированным навыкам был минимальным. Не имея доступа к внешнему капиталу или эффективным рынкам страхования, мелкие фермеры в большинстве стран мира оказались на грани нищеты. Мы рассмотрели некоторые трудности, налагаемые на крестьян рамками замкнутой деревенской жизни. Даже сейчас, когда мы пишем эту книгу, не менее миллиарда человек, в основном в Азии и Африке, борются за выживание, зарабатывая менее доллара в день.

"ВСЯ ПОЛИТИКА ЛОКАЛЬНА"

В большей степени, чем принято считать, неподвижность людей и их имущества определила то, как мы видим мир. Даже те, кто, кажется, готов согласиться с тем, что Земля не так уж и велика, в конце двадцатого века продолжают мыслить в рамках, ограниченных устаревшими концепциями индустриальной политики. Это подчеркивает лозунг, ставший популярным среди защитников окружающей среды в 1980-х годах: "Думай глобально, но действуй локально". Этот лозунг отражает логику политики, которая всегда опиралась на преимущества местной власти. Местный образ мышления был продиктован мегаполитикой всех прошлых обществ. Все топографические особенности, которые служат барьерами или способствуют осуществлению власти, являются местными. Каждая река, каждая гора, каждый остров — местные. Климат является локальным. Температура, количество осадков и условия выращивания меняются по мере подъема в горы. Каждый микроб циркулирует где-то, а не в каком-то другом месте. Неудивительно, что тирания места проникает в наши представления о том, как общество должно быть организовано и как оно должно функционировать. Преимущества власти, которые давали той или иной группе локальную монополию на насилие, до сих пор всегда возникали где-то и исчезали на мегаполитических окраинах, где проводились границы. Вот почему никогда не было мирового правительства. Хотя важность места для осуществления власти редко озвучивается прямо, некоторые сторонники принуждения к перераспределению вознаграждения за человеческие действия начали ощущать снижение влияния места еще в 1930-х годах. Они видели в современном транспорте разделение социального пространства между высокооплачиваемыми и бедными. Этот страх запечатлел Джон Дос Пассос в книге Большие деньги: "Ваг сидит на краю шоссе разбитый, голодный. Над головой пролетает трансконтинентальный самолет, заполненный высокооплачиваемыми руководителями. Высший класс забрал воздух, низший — вышел на дорогу; между ними больше нет никакой связи, они — две нации". Это еще один способ сказать, что улучшение транспорта уменьшило рычаги вымогательства просто за счет увеличения выбора мест, где могут оказаться успешные люди. Конечно, бродяга на дороге внизу был не в том положении, чтобы требовать подаяния от тех, кто пролетал над головой. Тенденции, которые Дос Пассос заметил шестьдесят лет назад, стали только более выраженными.

Массовый транзит

В 1995 году каждый день миллион человек пересекал границы где-либо в мире. Это поразительное изменение по сравнению с прошлым. До двадцатого века путешествия были настолько редкими, что большинство границ были просто границами, а не барьерами для транзита. Паспорта были неизвестны. Развитие океанских лайнеров, поездов и других усовершенствованных видов транспорта резко увеличило количество перемещений. Но это движение стало жестче регулироваться государствами, чьи полномочия увеличились благодаря тем же улучшениям в транспорте и связи, которые сделали гражданские поездки дешевле и проще. Появление кино и, особенно, телевидения также внесло значительный вклад в открытие горизонтов и стимулирование путешествий и иммиграции. Однако до сих пор основополагающие предпосылки социальной и экономической организации оставались привязанными к местности.

"...чтобы избежать того нервного срыва, за который история наказывает так безжалостно. Мы должны проявить мужество и довести все технические экстраполяции до их логического завершения".

— АРТУР КЛАРК

ОШИБКА МИНИМАЛЬНЫХ ОЖИДАНИЙ

Географическая привязка к воображению все еще настолько тесна, что некоторые эксперты, изучавшие Интернет в 1995 году, пришли к выводу, что его коммерческий потенциал невелик и он почти не имеет значения, кроме как в качестве электронной среды для чата и доступа к порнографии. Многие из сомневающихся в экономической значимости киберпространства — полковники-дирижабли информационного века. Их самодовольство сравнимо с самодовольством британского истеблишмента, столкнувшегося с упадком империи в 1930-х годах. Когда элита обнаруживает, что ей угрожает опасность, ее первая реакция — отрицание. Свидетельством этого является их телившаяся надежда на то, что Интернет никогда не достигнет успеха, иногда поддерживаемая властями, у которых уж точно есть опыт в подобных вопросах. Ранее мы упоминали о работе Дэвида Клайна и Дэниела Бурштейна Воины дороги: Сны и кошмары вдоль информационной магистрали.

Отрицание ими экономического потенциала сети — очередное доказательство того, что техническая осведомленность не является синонимом понимания последствий применения технологий. Даже самые технически грамотные наблюдатели в прошлом часто не понимали последствий новых технологий. Британский парламентский комитет, созванный в 1878 году для рассмотрения перспектив лампы накаливания Томаса Эдисона, сообщил, что идеи Эдисона "достаточно хороши для наших трансатлантических друзей, … но недостойны внимания практичных или научных людей". Сам Томас Эдисон был человеком с широким кругозором, но он считал, что изобретенный им фонограф будет использоваться в основном бизнесменами для диктовки. Всего за некоторое время до того, как братья Райт доказали, что самолеты будут летать, выдающийся американский астроном Саймон Ньюкомб авторитетно продемонстрировал, почему полет аппарата тяжелее воздуха невозможен. Он заключил: "Демонстрация того, что никакая возможная комбинация известных веществ, известных форм механизмов и известных форм силы не может быть объединена в практическую машину, с помощью которой люди будут летать на большие расстояния по воздуху, кажется писателю настолько полной, насколько это возможно для демонстрации любого физического факта". Вскоре после того, как самолеты начали летать, другой известный астроном, Уильям Х. Пикеринг, объяснил общественности, почему коммерческие путешествия никогда не смогут оторваться от земли: "Народное сознание часто представляет себе гигантские летающие машины, несущиеся на огромной скорости через Атлантику и перевозящие бесчисленное количество пассажиров по аналогии с нашими современными пароходами. …[Я]сно, что с нашими нынешними устройствами нет никакой надежды соревноваться в гоночной скорости ни с нашими локомотивами, ни с нашими автомобилями". Мы уже вспоминали другое дико неточное пророчество о потенциале новой технологии — прогноз, сделанный в начале двадцатого века производителями Mercedes, о том, что в мире никогда не будет более миллиона автомобилей. Опять же, они знали об автомобилях больше, чем кто-либо другой, но мало кто сильнее них ошибался в оценке влияния автомобилей на общество. Учитывая эту традицию невежественного непонимания, неудивительно, что многие наблюдатели медленно осознают самые важные последствия новой информационной технологии — тот факт, что она преодолевает тиранию места. Новая технология впервые создает бесконечную, внеземную сферу для экономической деятельности. Это открывает возможность исследовать новые границы киберэкономики, "мыслить глобально и действовать глобально". В этой главе мы объясняем, почему.

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛОКАЛЬНОСТИ

Обработка и использование информации быстро заменяет и изменяет физические продукты в качестве важнейшего источника прибыли. Это имеет серьезные последствия. Информационные технологии разделяют уровень доходов и проживание в каком-либо конкретном географическом месте. Поскольку все большая часть стоимости продуктов и услуг будет создаваться путем добавления идей и знаний к продукту, все меньшая часть добавленной стоимости будет подлежать захвату в рамках местных юрисдикций. Идеи могут быть сформулированы где угодно и переданы по всему миру со скоростью света. Это неизбежно означает, что информационная экономика будет кардинально отличаться от экономики фабричной эпохи. Мы готовы согласиться с критиками, что перечисление задач, которые вы могли решить с помощью Интернета в 1996 году, может показаться обыденным. В конце концов, нет ничего революционного в том, чтобы прочитать в сети статью о садоводстве или заказать ящик вина в другом городе. Однако о потенциале киберэкономики нельзя судить только по ее ранним возможностям, так же как о потенциале автомобиля в преобразовании общества нельзя было судить, основываясь на наблюдениях, сделанных в 1900 году. Мы ожидаем, что киберэкономика будет развиваться в несколько этапов.

1. В самых примитивных проявлениях информационной эпохи сеть используется просто как информационная среда для облегчения обычных для индустриальной эпохи операций. На данный момент сеть — это не более чем экзотическая система доставки каталогов. Например, Virtual Vineyards, один из первых представителей киберкоммерции, просто продает вино со страницы во Всемирной паутине. Такие сделки еще не являются прямым подрывом старых институтов. Они используют промышленную валюту и происходят в пределах определенных юрисдикций. Эти виды использования Интернета не обладают сильным мегаполитическим влиянием.

2. На промежуточном этапе развития интернет-торговли информационные технологии будут использоваться таким образом, который был бы невозможен в индустриальную эпоху, например, в междугородней бухгалтерии или медицинской диагностике. Ниже приведены примеры новых применений передовых вычислительных мощностей. Второй этап сетевой торговли будет по-прежнему функционировать в старых институциональных рамках, используя национальные валюты и подчиняясь юрисдикции национальных государств. Коммерсанты, использующие сеть для продаж, еще не будут использовать ее для хранения своей прибыли, а только для получения доходов. Прибыль, полученная от операций в Интернете, по-прежнему будет подлежать налогообложению.

3. Более продвинутый этап ознаменует переход к настоящей киберкоммерции. Сделки не только будут осуществляться через сеть, но и выйдут за пределы юрисдикции национальных государств. Оплата будет производиться в кибервалюте. Прибыль будет учитываться в кибербанках. Инвестиции будут осуществляться в киберброкерских компаниях. Многие сделки не будут подлежать налогообложению. На этом этапе станут видны первые значительные мегаполитические последствия киберкоммерции, о которых мы уже говорили. Полномочия правительств в традиционных областях экономики будут преобразованы новой логикой сети. Экстерриториальная регулирующая власть рухнет. Юрисдикции деградируют, структура фирм изменится, так же как и характер работы и занятости. Этот набросок этапов информационной революции — лишь самый поверхностный эскиз того, что может стать самым масштабным событием в области экономических преобразований.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ ТОРГОВЛИ

В информационную эпоху большинство существующих юрисдикционных преимуществ будут быстро разрушаться под воздействием технологий. Появятся новые виды преимуществ. Падение расходов на связь уже снизило потребность в близости как необходимом условии ведения бизнеса. В 1946 году инвестор в Лондоне имел техническую возможность разместить заказ у брокера в Нью-Йорке. Но только самая крупная и убедительная сделка могла бы оправдать это: трехминутный телефонный звонок между Нью-Йорком и Лондоном стоил 650 долларов. Сегодня он стоит $0.91. За полвека цена межконтинентального телефонного звонка снизилась более чем на 99%.

Конвергентная коммуникация

Вскоре разница между межконтинентальным чатом и местным звонком может стать минимальной. Так же, как и различия между телефоном, компьютером и телевизором. Все они будут представлять собой интерактивные коммуникационные устройства, которые легче отличить по эргономическим, чем по функциональным признакам. Вы сможете вести голосовой разговор через Интернет, используя микрофоны и динамики на своем персональном компьютере. Или смотреть фильм. Вы сможете разговаривать со своим телевизором и передавать огромные объемы данных через сеть, предоставляемую телевизионными развлекательными средствами. По мере размытия границ между различными формами коммуникации в индустриальную эпоху и снижения стоимости все больше и больше сервисов будут выставлять вам счета по времени использования, а не по географическому назначению ваших сообщений. Разговор или передача данных в любую точку мира будет стоить немногим больше, чем местный звонок в большинстве юрисдикций в 1985 году.

Интернет без проводов

Низкоорбитальные спутники и другие подходы к беспроводной технологии будут передавать сигналы туда и обратно непосредственно на пейджер в вашем кармане, портативный компьютер или рабочую станцию, вообще не взаимодействуя с местной телефонной или телевизионной кабельной системой. Одним словом, Интернет лишится проводов. Первые шаги в этом направлении, скорее всего, будут безуспешными из-за относительно низкой скорости передачи данных в первых беспроводных средствах массовой информации и трудностей, связанных со "слышимостью" слабых сигналов, передаваемых абонентскими устройствами, некоторые из которых будут мобильными и подпитываемыми батареями. Тем не менее, эти технические проблемы будут рассмотрены и решены.

Предприниматели без границ

Дальнейшее увеличение вычислительной мощности приведет к улучшению технологии сжатия, ускоряя поток данных. Широкое распространение существующих алгоритмов шифрования с открытым и закрытым ключами позволит провайдерам, таким как спутниковые компании, включить функцию биллинга в услугу, что снизит затраты. Одновременно с этой услугой продавцы смогут списывать средства со счетов, загруженных в персональные компьютеры, подобно тому, как France Telecom списывает средства со "смарт-карт", используемых в телефонных будках Парижа.

Телефон становится банком

Разница в том, что в ближайшем будущем вы сможете зарабатывать кредиты на свой счет с помощью любых операций и носить телефонную будку в собственном кармане. Ваш ПК станет филиалом вашего банка и глобального денежного брокера, а также эквивалентом парижского киоска, где вы покупаете анонимную телефонную карту. И подобно таксофонам со смарт-картами, вскрытие которых бесполезно для воров, ваш компьютер может быть взломан только человеком, способным взломать или манипулировать сложным компьютерным кодом. Это оставило бы в стороне многих грубиянов с ломом наперевес. При правильном шифровании ничто в вашем компьютере не может быть расшифровано или использовано не по назначению. К началу нового тысячелетия вы сможете вести бизнес практически в любом месте к северу от Антарктиды. В любом месте, где доступен проводной или цифровой сотовый телефон. Везде, где используются интерактивные системы кабельного телевидения. Везде, где есть спутник или другие беспроводные системы передачи данных. Вы сможете говорить, передавать данные и путешествовать по виртуальной реальности, преодолевая границы и рубежи по собственному желанию. Телефонные номера, определяющие местонахождение говорящего с помощью кодов городов, скорее всего, будут вытеснены универсальными номерами доступа, которые позволят связаться с абонентом, с которым вы хотите пообщаться, в любой точке планеты.

Понимание китайского языка

Вы сможете не только разговаривать и отправлять факс. Со временем вы сможете сократить многолетний процесс обучения и разговаривать на китайском языке с мастером на фабрике в Шанхае. Уже не так важно, что вы не говорите на его языке или диалекте. Его слова могут быть сказаны на китайском языке, но вы услышите их приблизительный перевод на английский. Он же будет слышать перевод вашей речи на китайский. Со временем возможность использования мгновенного перевода значительно повысит конкуренцию в регионах, где до сих пор существовали значительные языковые и идиоматические барьеры. Когда это произойдет, тот факт, что китайское правительство может не желать, чтобы тот или иной звонок был сделан, будет иметь мало или вообще никакого значения.

Персонализация информации

Поскольку мир становится все теснее, у вас будет больше возможностей, чем когда-либо в истории, чтобы определить свое особое место в нем. Даже та информация, которую вы регулярно получаете из СМИ, будет информацией по вашему выбору. Средства массовой информации станут индивидуализированными. Если вы больше всего интересуетесь шахматами или являетесь заядлым любителем кошек, вы сможете запрограммировать свой вечерний выпуск новостей на важную для вас информацию о кошках или шахматах. Вы больше не будете зависеть от Дена Ратера или Би-би-си в том, какие новости вам получать. Вы сможете выбрать новости, составленные и отредактированные в соответствии с вашими инструкциями.

От массового производства к индивидуальному

Если новости появляются редко, вы можете обратиться к виртуальному каталогу во Всемирной паутине. Если вы видите пару брюк, которые вам почти понравились, вы можете отрегулировать ширину манжеты при оформлении заказа. Они будут изготовлены на заказ и подогнаны под ваши требования роботами в Малайзии по фотографиям, отсканированным в компьютере и переданным через сеть.

Киберброкерство

Вы сможете использовать киберденьги для инвестиций, а также для оплаты услуг и товаров. Если вы живете в такой юрисдикции, как США, которая жестко регулирует ваши инвестиционные возможности, вы можете выбрать другую юрисдикцию в качестве места вашей деятельности. Ту, которая позволяет свободно использовать полный спектр инвестиционных возможностей. Живете ли вы в Кливленде или Белу-Оризонти, вы можете вести свой инвестиционный бизнес на Бермудах, Каймановых островах, в Рио-де-Жанейро или Буэнос-Айресе. Где бы вы ни оказались, использование цифровых ресурсов будет расширяться по мере развития киберэкономики. Вы сможете использовать экспертные системы для выбора инвестиций, а кибербухгалтеры и бухгалтеры будут следить за состоянием ваших активов в режиме реального времени.

Виртуальная культура

Когда вы не просматриваете данные о прибылях и убытках, вы можете совершить виртуальный визит в Лувр. Ваша поездка может потребовать от вас выплаты роялти в размере одной трети пенни Биллу Гейтсу или кому-то столь же дальновидному, купившему права на виртуальную реальность для экскурсии по музею. Пока вы размышляете, были ли у Моны Лизы проблемы с зубами, ваш компьютер может загружать перевод Романтики западной палаты С. И. Сюна. В любое удобное для вас время ваша персональная система связи будет, подобно древнему барду, читать текст вслух. Многозадачные программы позволят вам выполнять множество функций одновременно.

Поиск юрисдикций в сети

Если вас вдохновляет классика, вы можете организовать виртуальную корпорацию по продаже драматических постановок известных литературных произведений для просмотра через трехмерный дисплей в сетчатке глаза. Вместо того чтобы проецироваться в воздух, изображения будут проецироваться непосредственно на сетчатку глаза зрителей с помощью низкоэнергетических лазеров, колеблющихся пятьдесят тысяч раз в секунду. Эта технология, уже разрабатываемая компанией MicroVision из Сиэтла, штат Вашингтон, позволит многим незрячим видеть. Прежде чем приступить к реализации проекта, вы можете поручить своему цифровому помощнику изучить действующие контрактные предложения по защите производственных объектов в Малайзии, Китае, Перу, Бразилии и Чехии. Выбрав место, вы сможете зарегистрировать свою компанию на Багамах, потратив не более часа благодаря зарегистрированной там трастовой компании. По вашим инструкциям все ликвидные активы компании будут размещены на киберсчете в кибербанке, расположенном одновременно в Ньюфаундленде, на Каймановых островах, в Уругвае, Аргентине и Лихтенштейне. Если какая-либо из юрисдикций попытается отозвать операционные полномочия или арестовать активы вкладчиков, активы будут автоматически переведены в другую юрисдикцию со скоростью света.

КАЧЕСТВЕННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ

Многие из операций, которые вы вскоре сможете осуществлять в киберпространстве, были бы невозможны в индустриальную эпоху, и не только потому, что они пересекают языковой барьер. Отправка своих цифровых помощников для поиска непереведенных статей, опубликованных в венгерских научных журналах, качественно отличается от разговора с библиотекарем. Сидеть за учебником по Оксфорду на расстоянии пяти тысяч миль — это не то же самое, что заниматься по учебнику, когда вы спите в шести милях от Карфакса. А игра на рулетке в Hotel de Paris, Монте-Карло, становится абсолютно новым опытом, когда вы можете сделать это через виртуальную реальность с вечеринки в Пунта-дель-Эсте, Уругвай.

Кибервизит к кибердоктору

Вскоре, быстрее, чем многие эксперты считают возможным, деятельность переместится в киберэкономику, которая объединит технологии в новые способы преодоления тирании места и устаревших институтов индустриальной экономики. Однажды, если у вас заболит живот, вы сможете обратиться к цифровому врачу — экспертной системе с энциклопедическими знаниями симптомов, болезней и противоядий. Он получит доступ к вашей истории болезни в зашифрованном виде, спросит, возникает ли у вас боль после или до еды. Острая она или тупая, постоянная или эпизодическая. Цифровой доктор будет задавать те же вопросы, которые задавали бы привычные нам врачи сегодня. Он может определить, пьете вы слишком много вина или недостаточно. Вас могут направить к киберспециалисту. Если вам необходима операция, киберхирург на Бермудах может провести ее удаленно с помощью специализированного оборудования, выполняющего микроразрезы.

Обработка информации о жизни и смерти

Это может показаться научной фантастикой. Но многие компоненты киберхирургии уже существуют. Другие будут функционировать к тому времени, когда вы прочитаете эту книгу. Компания General Electric представила новый аппарат для магнитно-резонансной терапии (МРТ) в пятнадцати больницах по всему миру. Ожидается, что аппарат пройдет трехлетний этап исследований и разработок, но после этого он, вероятно, быстро распространится и станет нормой для многих видов хирургии. Это лишь один из многих, но хороший пример того, как технологии меняют общество. Большинство из нас знакомы с аппаратами МРТ, в которых магнитно-резонансные методы используются для получения врачами изображений мягких тканей в диагностических целях. Они дают более качественное изображение мягких тканей, чем рентгеновские лучи или ультразвук, и стали неотъемлемой частью современных методов диагностики, особенно при раковых заболеваниях. Однако в настоящее время они столкнулись с двумя существенными ограничениями. Трубка не обеспечивает свободного доступа к пациенту; мощность аппаратов ограничена.

Киберхирургия

Компания General Electric перепроектировала магнитно-резонансные машины таким образом, чтобы их можно было использовать не только для диагностики, но и для лечения. Мощность была увеличена в пять раз. Трубка, по сути, была разрезана на две части, поэтому пациент будет лежать между двумя блоками в форме пончика и больше не будет полностью закрыт. Вместо того чтобы делать снимок, а затем проводить операцию на его основе, хирург сможет видеть, что он делает в процессе работы. МРТ будет сочетаться с неинвазивной или менее инвазивной хирургией с использованием микротехнологий. Вместо того чтобы делать большие разрезы скальпелем, хирург будет делать микроразрезы с помощью зондов и сможет видеть, что показывают зонды во время операции. Он будет проводить операцию по изображению, а не глядя прямо в тело. В принципе, зонды могут работать на расстоянии. Они смогут уничтожать опухоли с помощью лазера или криогенного нагрева или замораживания — приборов высокой точности.

Это позволит проводить операции, которые сейчас невозможны, особенно в нейрохирургии, где опухоли часто располагаются очень близко к важным частям мозга. Это также позволит проводить повторные операции, когда травма традиционного хирургического вмешательства не может быть повторена без неприемлемых повреждений. Некоторые исследователи считают, что к 2010 году на нож для операций на мягких тканях можно будет смотреть как на устаревшую реликвию. Если это правда, то многие страхи и многие последствия хирургии канут в небытие. Очевидно, что это очень хорошая новость для пациента. Операции, на которые сейчас уходят часы, после которых приходится проводить дни или недели в больнице, будут занимать всего полчаса и, возможно, вообще не потребуют госпитализации. Действительно, хирург и пациент могут даже не находиться в одной палате. Но как это отразится на больницах и хирургах?

Меньше микрохирургов добиваются больших результатов

В хирургии произойдет революция. В процессе обучения треть молодых хирургов не приобретает навыков, необходимых для микрохирургии. У трети этот просто будет получаться, а треть преуспеет в этом ремесле. Аналогичные пропорции наблюдаются и на курсах переподготовки для старших хирургов. Меньшее количество хирургов сможет проводить больше операций в более сжатые сроки. Вполне вероятно, что медицинские страховщики и желающие “лечь под скальпель”, будут настаивать на статистике результатов по каждому хирургу, которая будет варьироваться в довольно широких пределах. Пациенты захотят обратиться к хирургам, которые демонстрируют наилучшие результаты, особенно если их состояние опасно для жизни.

В некоторых случаях лучшие хирурги могут оперировать на расстоянии. Они могут провести всю операцию из другой юрисдикции, где налоги ниже, а суды не рассматривают непомерно высокие иски за недобросовестную работу.

Электронные юристы

Прежде чем согласиться на проведение операции, опытный хирург, скорее всего, обратится к юристу по цифровым технологиям для составления моментального контракта, который определяет и ограничивает ответственность на основании размера и характеристик опухоли, выявленных на снимках, полученных с помощью магнитно-резонансного аппарата. Цифровые юристы будут представлять собой информационно-поисковые системы, автоматизирующие выбор положений договора, использующие процессы искусственного интеллекта, такие как нейронные сети, для адаптации частных договоров к транснациональным правовым условиям.

Участники большинства дорогостоящих или важных сделок будут не только искать подходящих партнеров для ведения бизнеса; они также будут искать подходящий домицилий для своих сделок.

Экстренная консультация

Продолжая пример киберхирургии, можно сказать, что технологии информационного века будут требовать высочайшего мастерства как в хирургии, так и почти в любой другой сфере деятельности.

Пациенты были готовы переплачивать лишь до тех пор, пока существовали ножи.

Но ограничения на информацию и сложность поиска хирургов в экстренных случаях в любом конкретном населенном пункте делали рынок хирургии очень несовершенным. В информационную эпоху она будет менее несовершенной. Пациент, которому требуется операция через двадцать четыре часа или, возможно, даже через сорок пять минут, может поручить цифровым помощникам найти десять лучших хирургов мира, готовых выполнить такую задачу удаленно, просмотреть их показатели успешности в аналогичных случаях и получить предложения для своего конкретного случая от соответствующих цифровых слуг. Все это может быть устроено в считанные мгновения.

Как следствие, наиболее предпочтительные 10% хирургов будут занимать гораздо большую долю на мировом рынке хирургии. Аппарат МРТ в связке с микрохирургической техникой повысят вознаграждение за их работу. Хирурги с меньшей квалификацией сосредоточатся на остаточных местных рынках. Этот пример жизни и смерти помогает предположить некоторые революционные последствия освобождения экономики от тирании места. Кто-то может возразить, что машина МРТ компании General Electric не предназначалась для работы на дальних расстояниях.

Возможно, но суть не в этом. Это или подобное оборудование скоро поспособствует распространению вышеописанной практики. Когда операции будут лучше выполняться хирургами, смотрящими на экран, а не непосредственно на пациента, местоположение хирурга и его экрана будет иметь меньшее значение, чем мы предполагаем сейчас. Все большее количество услуг должно быть реконфигурировано с учетом того, что информационные технологии позволяют людям в любой точке земного шара взаимодействовать даже в таком деликатном вопросе, как хирургия. В тех видах деятельности, которые требуют менее точного оборудования и связаны с меньшим риском неудачи, киберэкономика будет процветать еще быстрее.

"Финансовая политика государства всеобщего благосостояния требует, чтобы у владельцев богатства не было возможности защитить себя".

— АЛАН ГРИНСПЕН

ДЕВАЛЬВАЦИЯ ПРИНУЖДЕНИЯ

Почти в каждой конкурентной сфере, включая большую часть многотриллионной инвестиционной деятельности в мире, миграция транзакций в киберпространство будет обусловлена почти гидравлическим давлением — стремлением избежать хищнического налогообложения, включая налог, который инфляция накладывает на каждого, кто хранит свое богатство в национальной валюте.

Избежать рэкета защиты

Не нужно долго размышлять о мегаполитике информационной эпохи, чтобы понять, что хищнические налоги и инфляция такого рода, навязываемые как должное наиболее богатыми промышленными странами своим гражданам, будут абсурдно неконкурентоспособны на новой границе киберпространства. Вскоре после наступления нового тысячелетия каждый, кто платит подоходный налог по установленным в настоящее время ставкам, будет делать это по собственному желанию. Как отметил Фредерик К. Лейн, история показывает, что на "границах и в открытом море, где никто не имел прочной монополии на применение насилия, купцы избегали уплаты поборов, которые были настолько высоки, что защиту можно было получить дешевле другими способами". Киберэкономика предоставляет именно такую альтернативу. Ни одно правительство не сможет монополизировать его. А информационные технологии, входящие в ее состав, обеспечат более дешевую и эффективную защиту финансовых активов, чем когда-либо было необходимо большинству правительств.

Черная магия сложного процента

Помните, что каждые $5000 ежегодных налоговых выплат в течение сорока лет уменьшают ваш капитал на $2.2 миллиона, если предположить, что вы сможете получить всего лишь 10% прибыль со своих вложений. При 20% доходности совокупные потери составят около $44 миллионов.

Для людей с высокими доходами в странах с высокими налогами совокупные потери от хищнического налогообложения в течение всей жизни просто ошеломляют. Большинство потеряют больше, чем когда-либо заработали. Это кажется невозможным, но математика очевидна. Вы можете убедиться в этом сами с помощью карманного калькулятора. 1% самых зажиточных налогоплательщиков в США ежегодно платит в среднем более $125,000 федеральных подоходных налогов. За треть этой суммы можно было бы жить в Швейцарии по договору о частном налогообложении и наслаждаться законом и порядком, обеспечиваемым, возможно, самой честной полицейской и судебной системой в мире.

С этой точки зрения, дополнительные $80,000 в год подоходного налога, выплачиваемые сверх этого щедрого уровня, вполне могут быть классифицированы как дань или грабеж. Сорок пять тысяч долларов — это, конечно, существенный взнос на поддержание правопорядка, учитывая, что защита полиции является общественным благом. Теоретически, общественные блага могут быть распространены на дополнительных пользователей при предельных затратах, равных нулю. Швейцарцы рады, что вы платите оговоренный фиксированный налог в размере $45,000 в год, потому что они получают ежегодную прибыль в размере $45,000 с каждого присоединившегося к программе миллионера.

По сравнению со швейцарским вариантом, пожизненные потери от уплаты федерального подоходного налога по ставкам США составят $705 миллионов для инвестора, который может получить среднюю 20% норму прибыли. Но помните, что это предполагает ежегодный налоговый платеж в размере $45,000.

По сравнению с такой налоговой гаванью, как Бермуды, где подоходный налог равен нулю, пожизненные потери при уплате налогов по американским ставкам составят около $1.1 миллиарда. Вы могли бы возразить, что годовой доход в 20% — это высокая норма прибыли и, несомненно, были бы правы. Но, учитывая поразительный рост в Азии в последние десятилетия, многие инвесторы в мире добились этих и даже лучших результатов. Совокупная норма прибыли в гонконгской недвижимости с 1950 года составляет более 20% годовых.

Даже некоторые страны, которые менее известны своим ростом, предоставили возможности для получения высоких прибылей. Вы могли бы получить среднюю реальную прибыль в размере более 30% в год по вкладам в долларах США в парагвайских банках за последние три десятилетия. Высокие доходы от инвестиций легче реализовать в одних местах, чем в других, но опытные инвесторы, безусловно, могут достичь прибыли в 20 и более процентов в хорошие годы, даже если они не могут последовательно соответствовать показателям Джорджа Сороса или Уоррена Баффета.

Очевидно, что чем выше норма прибыли, которую вы могли бы заработать на своем капитале, тем больше издержки упущенных возможностей, которые налагают хищнические налоги на доходы и прирост капитала. Но тот факт, что потери огромны, что они превышают все то богатство, которое вы можете когда-либо накопить, не зависит от вашей способности получать запредельную прибыль. Некоторые инвестиционные фонды, действующие в Соединенных Штатах, в течение более чем полувека демонстрировали среднегодовой прирост, превышающий 10%. Если вы не смогли добиться большего и входите в 1% самых богатых американцев, то ваше состояние уменьшится более чем на 33 миллиона долларов только за счет подоходного налога, который вы платите свыше $45,000 в год. По сравнению с юрисдикцией, где нет подоходного налога, потери составляют $55 миллионов.

$55, а не $55 миллионов

Если предположения экономистов о максимизации прибыли верны, а мы считаем, что они, как правило, верны, то одно из самых верных предсказаний, которое вы можете сделать, заключается в том, что большинство будет действовать так, чтобы по возможности спасти $55 миллионов. Таков наш прогноз. Когда черная магия сложных процентов станет более очевидной в сознании успешных людей в странах с высоким уровнем налогообложения, они активно начнут делать покупки в разных юрисдикциях, так же как сейчас они приобретают автомобили или сравнивают ставки по страховым полисам. Если вы сомневаетесь в этом, просто остановите случайных людей на улицах Нью-Йорка или Торонто и спросите, готовы ли они переехать на Бермуды за 55 миллионов долларов.

Вопрос оказывается риторическим. Задача, которую он ставит, напоминает ту, которую представлял себе Марк Твен, решая, с кем бы он предпочел провести ночь – с обнаженной Лилиан Рассел или с генералом Грантом в парадной форме. Он недолго раздумывал.

Жители развитых государств всеобщего благосостояния, особенно Соединенных Штатов, возможно, идут на это медленнее, но только потому, что они еще не осознают выбора, перед которым они стоят. В итоге они все поймут. Вы или любой человек, движимый желанием жить лучше, увидите привлекательность сокращения потерь, которые вы несете из-за хищнического налогообложения. Вам нужно просто регистрировать свои сделки в киберпространстве.

Это, конечно, будет незаконно во многих юрисдикциях. Но старые законы редко могут противостоять новым технологиям. В 1980-х годах в Соединенных Штатах было незаконно отправлять сообщения по факсу. Почтовое ведомство США считало факсы почтой первого класса, древнюю монополию на которую заявляло Почтовое ведомство США. В связи с этим был издан указ, подтверждающий требование о том, чтобы все факсимильные сообщения направлялись в ближайшее почтовое отделение для доставки вместе с обычной почтой. Спустя миллиарды факсимильных сообщений становится сложно сказать, соблюдал ли кто-нибудь этот закон. Если и так, то соблюдение скорее было мимолетным. Преимущества работы в развивающейся киберэкономике даже более убедительны, чем обход почтового отделения при отправке факса.

Широкое распространение технологий шифрования с открытым/закрытым ключом вскоре позволит повсеместно осуществлять многие виды экономической деятельности. Как пишет Джеймс Беннет, технологический редактор журнала Strategic Investment: “Исполнение законов и особенно налоговых кодексов стало в значительной степени зависеть от наблюдения за коммуникациями и транзакциями. Как только будут сделаны следующие логические шаги, и оффшорные банковские учреждения предложат услуги общения по электронной почте, зашифрованной алгоритмом RSA, с использованием номеров счетов, полученных от систем с открытым ключом, финансовые операции будет практически невозможно отслеживать. Даже если налоговые органы внедрят ‘крота’ в оффшорный банк или взломают банковскую документацию, они не смогут идентифицировать вкладчиков”.

В такой степени, в какой это никогда не было возможно ранее, физические лица смогут сами определять, где им вести свою экономическую деятельность и какую сумму подоходного налога они предпочитают платить. Многие сделки в информационную эпоху вообще не будут иметь территориального суверенитета. Те, которые будут, будут все чаще стремиться в такие места, как Бермуды, Каймановы острова, Уругвай или аналогичные юрисдикции, которые не облагают торговлю подоходным налогом или другими дорогостоящими транзакционными обременениями.

От монополии к конкуренции

Правительства привыкли навязывать "услуги по защите", которые, Фредерик К. Лейн охарактеризовал как услуги "низкого качества и по возмутительно завышенной цене". Эта привычка взимать гораздо больше, чем на самом деле стоят правительственные услуги, сформировалась в результате многовековой монополии. Налоги безжалостно повышались для каждого, кто казался платежеспособным — именно потому, что правительства обладали монополией или околомонополией на принуждение. Эта традиция монополии вступит в глубокое столкновение с новыми мегаполитическими возможностями киберкоммерции. Шифрование упростит защиту транзакций в киберпространстве. Стоимость пользования эффективной программы шифрования, такой как PGP, меньше, чем комиссия, взимаемая брокером с полным спектром услуг при торговле сотней акций.

Тем не менее, она сделает почти любую транзакцию невидимой и непроницаемой для правительств и воров на многие годы вперед. Новые технологии информационного века позволят эффективно защитить киберактивы при исчезающе малых затратах. Теперь участники киберэкономики смогут потратить $55, а не за $55 миллионов и получить лучшую фактическую защиту своих активов, чем в индустриальную эпоху или в любое другое время в истории.

Легко используемые алгоритмы шифрования и возможность осуществлять транзакции непосредственно от пользователя к пользователю обеспечат эффективную защиту от самого значительного хищничества — национальных государств.

Это не означает, что территориальным правительствам будут поставлен мат.

Они по-прежнему смогут использовать уязвимости для нанесения вреда личности с целью получения налогов на душу населения, а, возможно, и для удерживания состоятельных людей в заложниках. Они также смогут обеспечить сбор налогов на потребление. При этом обеспечение защиты, самая важная услуга, которую предоставляют правительства, станет более конкурентной сферой. Меньшая часть стоимости, которую Успешные люди будут платить за защиту куда меньшую часть обретенной ценности, то есть все меньше средств будет доступно политическим властям для изъятия и перераспределения. Технологические инновации выведут значительную, растущую долю мирового богатства за пределы досягаемости правительств. Это уменьшит риски торговли, резко снизив, по словам историка Джанет Абу-Лугод, "долю всех затрат", которые в противном случае пришлось бы "отнести на транзитные пошлины, дань или простое вымогательство". В истории редко случалось, чтобы правительства действительно были ограничены конкуренцией.

В тех редких случаях, когда происходило нечто отдаленно похожее, правительства были слабыми, а технологии в разных юрисдикциях были одинаковыми. Как предположил Лейн, основным фактором, влияющим на прибыльность в таких условиях, как правило, является разница в стоимости защиты, которую платят разные предприниматели. Средневековый купец, которому приходилось платить двадцать пошлин, чтобы доставить свой товар на рынок, не мог конкурировать с торговцем, которому нужно было заплатить всего четыре пошлины, чтобы доставить аналогичный товар покупателю. Подобным условиям суждено вернуться с наступлением информационной эпохи. Прибыльность снова будет определяться не столько технологическим преимуществом, сколько вашим успехом в минимизации затрат, которые вы вынуждены платить за защиту.

Эта новая экономическая динамика прямо противоречит стремлению правительства, оставшемуся от индустриальной эпохи, навязать монопольное ценообразование на свои услуги по защите. Но, нравится вам это или нет, старая система окажется нежизнеспособной в новой конкурентной среде информационного века. Любое правительство, которое настаивает на обложении своих граждан тяжелыми налогами, которые не платят конкуренты, лишь гарантирует, что прибыль и богатство переместятся в другое место. Поэтому неспособность зрелых государств всеобщего благосостояния сократить налоги в долгосрочной перспективе будет самокорректироваться. Правительства, налагающие слишком высокие налоги, просто превратят проживание в любом подконтрольном им месте в разорительную обязанность.

"… как король своей властью может делать деньги из того материала и той формы, которые ему нравятся, и устанавливать их стандарт, так он может менять свои деньги по существу и впечатлению, повышать или понижать их стоимость или полностью отменять и аннулировать их"

— ИЗ РЕШЕНИЯ АНГЛИЙСКОГО СУДА, 1604

ГИБЕЛЬ СЕНЬОРАЖА

Правительства не только потеряют свои полномочия по налогообложению многих форм дохода и капитала; им также суждено потерять свою власть принуждения над деньгами. В прошлом мегаполитические переходы были связаны с изменениями в характере денег. Введение чеканки монет помогло запустить пятисотлетний цикл расширения античной экономики, кульминацией которого стало рождение Христа и самые низкие процентные ставки до начала современного периода. Наступление Темных веков совпало с фактическим закрытием монетных дворов.

Хотя римские монеты продолжали обращаться, количество денег уменьшалось вместе с торговлей по самоподдерживающейся нисходящей спирали. (Феодальная революция совпала с повторным введением денег, чеканки монет, векселей и других приспособлений для расчетов по коммерческим сделкам. В частности, резкий рост добычи серебра в Европе на новых рудниках в Раммельсберге, Германия, способствовал увеличению обращения монет, которые помогали смазывать торговлю). Величайшая революция в деньгах до наступления информационной эпохи произошла с приходом индустриализма. Раннемодернистское государство укрепило свою власть во время Пороховой революции.

По мере усиления контроля государство утверждало свою власть над деньгами и стало в значительной степени полагаться на фирменную технологию индустриализма — печатный станок. Первый инструмент массового производства, печатный станок, широко использовался правительствами в современный период для массового выпуска бумажных денег. Бумажные деньги — это явно промышленный продукт. До появления печатного станка было бы непрактично размножать квитанции или сертификаты, которые стали бумажной валютой. Конечно, монахи в скриптории не стали бы тратить свое время на рисование пятидесятифунтовых банкнот.

Бумажные деньги также значительно усиливали власть государства, не только за счет получения прибыли от обесценивания валюты, но и за счет предоставления государству рычагов влияния на тех, кто мог накапливать богатство. По словам Абу-Лугода, "когда бумажные деньги, обеспеченные государством, становятся утвержденной валютой, шансы на накопление капитала в оппозиции или независимо от государственной машины стремительно падают".

КИБЕРНАЛИЧНЫЕ

Сейчас наступление информационной эпохи подразумевает еще одну революцию в характере денег. С началом киберкоммерции она неизбежно приведет к киберденьгам.

Эта новая форма денег обнулит шансы, уменьшив способность мировых национальных государств определять, кто станет суверенной личностью. Важнейшая часть этих изменений произойдет благодаря влиянию информационных технологий, освобождающих владельцев богатства от экспроприации через инфляцию. Вскоре вы будете оплачивать практически любую сделку через сеть или Всемирную паутину в тот же момент, когда вы ее совершаете, используя киберденьги. Этой новой цифровой форме денег суждено сыграть ключевую роль в киберкоммерции. Они будут состоять из зашифрованных последовательностей многосотзначных простых чисел. Уникальные, анонимные и поддающиеся проверке, эти деньги позволят проводить самые крупные транзакции. Она также будет делиться на мельчайшие доли величины. Они будут продаваться одним нажатием клавиши на безграничном оптовом рынке на суммы в несколько триллионов долларов.

Обойдемся без доллара

Неизбежно эти новые киберденьги будут денационализированы. Когда суверенные личности смогут вести трансграничные сделки в царстве, где нет физической реальности, им больше не нужно будет терпеть давно проверенную практику правительств, снижающих ценность их денег посредством инфляции. С чего бы им это делать? Контроль над деньгами переместится из залов власти на глобальный рынок. Любой человек или фирма, имеющие доступ к киберпространству, смогут легко вывести из обращения любую валюту, которой грозит обесценивание. В отличие от сегодняшнего дня, не будет необходимости иметь дело с законным платежным средством. Действительно, если транзакции будут осуществляться по всему миру, то, скорее всего, хотя бы одна из сторон каждой сделки будет иметь дело с валютой, которая не является для нее законным платежным средством.

Недостатки бартера сокращаются

В киберэкономике вы сможете торговать любыми средствами. Лауреат Нобелевской премии экономист Э. А. Хайек утверждал, что "не существует четкого различия между деньгами и не-деньгами". Он писал: "Хотя мы обычно предполагаем, что существует четкая линия разграничения между тем, что является деньгами и что ими не является, и закон обычно пытается провести такое разграничение — в том, что касается причинного воздействия денежных событий, такого четкого различия не существует. Мы наблюдаем скорее континуум, в котором объекты с различной степенью ликвидности или стоимостью, которая может колебаться независимо друг от друга, оттеняют друг друга в той степени, в которой они функционируют как деньги".

Цифровые деньги в глобальных компьютерных сетях сделают каждый объект на континууме ликвидности Хайека более ликвидным — за исключением государственных бумаг. Одним из последствий этого будет то, что бартер станет гораздо более практичным. Все большее число объектов и услуг будет предлагаться в виде конкретных заявок на другие объекты и услуги. Эти потенциальные сделки будут широко рекламироваться по всему миру в сети, что увеличит их ликвидность в разы.

Одним из основных недостатков бартера всегда была сложность поиска человеком с одной конкретной потребностью другого человека, который бы имел именно это предложение и стремился приобрести для себя именно то, что первый предлагал в обмен. Примитивный бартер споткнулся о пугающую невероятность точного совпадения двух сторон, желающих обменяться на местном рынке. Наличные деньги превзошли ограничения бартера, и их преимущества будут оставаться неоспоримыми в большинстве сделок. Однако значительное увеличение вычислительной мощности и глобализация торговли в киберпространстве также уменьшают недостатки бартера. Шансы найти человека с желаниями, полностью совпадающими с вашими, значительно возрастают, когда вы можете мгновенно сортировать информацию по всему миру, а не опираться только на тех, кого вы можете встретить на месте.

Подделке не подлежит

В то время как бумажные деньги, несомненно, останутся в обращении в качестве остаточного средства обмена для бедных и компьютерно неграмотных, деньги для высокодоходных операций будут приватизированы. Киберденьги больше не будут деноминированы только в национальных единицах, как бумажные деньги индустриального периода. Возможно, их ценность будет определена в граммах или унциях золота, делая их столь же делимыми, как и само золото, или она может быть определена в соответствии с другими реальными средствами сбережения.

Даже если используются различные меры ценообразования или некоторые операции по-прежнему деноминированы в национальных валютах, киберденьги будут служить потребителям гораздо лучше, чем когда-либо служили национализированные деньги. Быстрое развитие вычислительных мощностей сведет к нулю трудности адаптации цен к различным средствам обмена. Каждая транзакция будет включать передачу зашифрованных многосотзначных последовательностей простых чисел.

В отличие от бумажных денежных квитанций, выпускаемых правительствами в эпоху золотого стандарта, которые можно было дублировать по желанию, новый цифровой золотой стандарт или его бартерные эквиваленты будет практически невозможно подделать по той же фундаментальной математической причине, по которой практически невозможно разгадать произведение многосотзначных простых чисел. Все квитанции будут достоверно уникальными.

Названия традиционных валют, таких как "фунт" и "песо", отражают тот факт, что они возникли как меры веса определенных количеств драгоценных металлов. Когда-то фунт стерлингов был фунтом стерлингового серебра. Бумажные деньги на Западе появились как складские или депозитные расписки на количество драгоценных металлов. Правительства, выпускающие эти расписки, вскоре обнаружили, что им ничего не мешает напечатать гораздо больше расписок, чем способны обеспечить золотом из своих запасов. Это не вызвало никаких сложностей. Ни один человек, владеющий золотым или серебряным сертификатом, не смог бы по полученному чеку получить какую-либо информацию о фактическом предложении расписок или наличии драгоценных металлов в хранилище. За исключением серийных номеров, все квитанции выглядели одинаково, что привлекало фальшивомонетчиков, а также политиков и банкиров, стремившихся получить прибыль от раздувания денежной массы. Киберденьги будет практически невозможно подделать таким образом, будь то официально или неофициально.

Верифицируемость цифровых квитанций исключает этот классический способ экспроприации богатства посредством инфляции. Новые цифровые деньги информационной эпохи вернут контроль над средством обмена владельцам сбережений, желающим их сохранить, а не национальным государствам, которые норовят их отнять.

Транзакционные издержки "свободной" валюты

Использование этих новых киберденег существенно освободит вас от власти государства. Ранее мы приводили в пример унылый опыт национальных государств по поддержанию стоимости своих валют за последние полвека. После Второй мировой войны немецкая марка оставалась наименее подверженной губительному влиянию инфляции. Но даже она потеряла 71% собственной стоимости в период с 1 января 1949 года по конец июня 1995 года. Мировая резервная валюта того периода, доллар США, потеряла 84% своей стоимости. Это показатель богатства, которое правительства экспроприировали, используя свои территориальные монополии на законное платежное средство. Обратите внимание, что нет никакой внутренней необходимости в том, чтобы валюта обесценивалась или чтобы номинальная стоимость жизни росла каждый год. Напротив.

Техническая задача поддержания покупательной способности сбережений тривиальна. Вы можете убедиться в этом, просто взглянув на долгосрочную покупательную способность золота.

В период между 1 января 1949 года и концом июня 1995 года, в то время как самая успешная из национализированных валют потеряла почти три четверти своей стоимости, покупательная способность золота фактически выросла. Как документально подтверждает профессор Рой В. Джастром в своей книге Золотая константа, золото сохраняет свою покупательную способность с незначительными колебаниями на протяжении всего времени, пока доступны достоверные записи о ценах, вплоть до 1560 года в случае Англии.

Национальные валюты, привязанные к золоту, сохраняли свою покупательную способность и тогда, когда военные нужды не стояли остро. Стоимость британского фунта стерлингов росла, а не падала в течение относительно спокойного девятнадцатого века, несмотря на то, что он был слабо привязан к золоту. Новые мегаполитические условия информационной эпохи подталкивают увядание такого слабого звена, как золотой стандарт, и способствуют распространению сильной замены, впервые усиленной огромными информационными и вычислительными ресурсами в руках потребителей.

"Угроза быстрой потери всего бизнеса в случае невыполнения обязательств (а любая правительственная организация непременно злоупотребит возможностью играть с ценами на сырье!) обеспечит гораздо более надежную защиту, чем любая другая, которую можно придумать против государственной монополии".

— ФРИДРИХ А. ФОН ХАЙЕК

Приватизация денег

Фридрих фон Хайек в 1976 году утверждал, что использование конкурентных частных валют позволит искоренить инфляцию. Хайек утверждал, что без законных требований, заставляющих принимать раздувающуюся валюту в пределах юрисдикции, рыночная конкуренция заставит частных эмитентов валюты сохранять стоимость своих средств обмена. Любой эмитент частной валюты, неспособный поддерживать ее стоимость, вскоре потеряет своих клиентов. Эволюция зашифрованных киберденег наглядно воплотит в жизнь логику Хайека.

Теория "свободной банковской деятельности", как ее называют, — это не просто гипотетическая академическая спекуляция. Частные конкурирующие валюты обращались в Шотландии с начала восемнадцатого века до 1844 года. В этот период в Шотландии не было центрального банка. Существовало мало нормативных актов или ограничений на вхождение в банковский бизнес. Частные банки принимали вклады и выпускали свои собственные частные валюты, обеспеченные золотыми слитками. Как подтвердил профессор Лоуренс Уайт, эта система работала хорошо. Она была более стабильной, с меньшей инфляцией, чем более жестко регулируемая и политизированная система банковского дела и денег, применявшаяся в Англии в тот же период. Майкл Проуз из Financial Times обобщил опыт Шотландии в области свободного банковского дела: "Там было мало мошенничества. Не было обнаружено свидетельств перевыпуска банкнот. Банки, как правило, не держали ни избыточных, ни недостаточных резервов. Бегство банков было редким и не заразным. Свободные банки пользовались уважением граждан и обеспечивали прочную основу для экономического роста, который опережал экономический рост в Англии на протяжении большей части периода". То, что хорошо работало в технологических условиях восемнадцатого и девятнадцатого веков, будет работать еще лучше с технологиями двадцать первого века. Скоро вы сможете иметь дело с цифровыми деньгами от частной фирмы, выпущенными примерно так же, как American Express выпускает дорожные чеки в качестве квитанций за наличные. Учреждение с более высокой репутацией, чем любое правительство, такое как ведущая горнодобывающая компания или Швейцарская банковская корпорация, могло бы создать зашифрованные квитанции на количество золота или даже на уникальные слитки, идентифицированные молекулярными подписями и, возможно, даже вписанные голограммами.

Затем эти расписки будут обращаться как деньги, практически исключая возможность их подделки или раздувания денежной массы. Новое цифровое золото позволит преодолеть многие практические проблемы, которые препятствовали прямому использованию золота в качестве денег в прошлом. Больше не будет неудобно, обременительно или опасно иметь дело с большими суммами. Цифровые квитанции не будут слишком тяжелыми для самостоятельной транспортировки. В действительности, их единственная физическая форма будет представлять собой сложные схемы компьютерного кода. Также не составит труда разделить цифровые квитанции на единицы, достаточно мелкие для оплаты даже микропокупок. Пластину физического золота, достаточно маленькую, чтобы заплатить за жвачку, можно легко потерять или спутать с другой пластиной, за которую можно купить 2 жвачки. Но компьютеру не составит труда различить эти демонизации цифровых денег, как если бы они были размером с бурундука и носорога.

Способность цифровых денег осуществлять микроплатежи будет способствовать появлению новых видов бизнеса, которые ранее попросту не могли существовать; бизнесы, специализирующиеся на распространении малоценной информации. Теперь продавцы этой информации будут получать компенсацию через схемы прямого дебетового роялти, которые позволяют преодолеть ранее пугающие транзакционные издержки. Если стоимость выставления счета превышает стоимость транзакции, сделка, скорее всего, не состоится. Использование киберденег обеспечивает недорогой, моментальный биллинг, при котором счета списываются по мере использования. Мы приводили такой пример выше, представляя, что вы можете платить роялти в размере одной трети пенни Биллу Гейтсу или тому, кто владеет правами на виртуально-реальную экскурсию по Лувру.

Умножьте представленное в тысячу раз. Виртуальная реальность создаст практически неограниченные возможности для лицензирования, которые, тем не менее, будут требовать лишь микророялти.

Однажды вы сможете воспроизвести знаменитую игру чемпионата по бейсболу 1969 года, заплатив микророяли игрокам, чьи изображения будут использоваться для того, чтобы ваша виртуальная реальность казалась настоящей.

ИСКОРЕНЕНИЕ ИНФЛЯЦИИ

Несмотря на такие возможности, самым значительным последствием появления новых цифровых денег, несомненно, станет конец инфляции и снижение долговой нагрузки на финансовую систему. Экономические последствия глубоки. Рост инфляции в двадцатом веке, как мы утверждали в книгах Кровь на улицах и Великая расплата, был тесно связан с балансом сил в мире. Растущая отдача от насилия диктовала резкое увеличение военных расходов, что, в свою очередь, требовало все более агрессивных усилий по экспроприации богатства.

Правительства обнаружили, что они могут эффективно взимать ежегодный налог на богатство с каждого, у кого есть остатки на счетах в национальной валюте. Этот ежегодный налог на богатство держателей валюты можно также рассматривать как плату за транзакцию, позволяющую пользователям валюты хранить свое богатство в удобной форме, предоставляемой эмитентами. Мысли об инфляции как о плате за удобство хранения валюты могут показаться необычными, но рассмотрим их внимательно. В индустриальную эпоху мы настолько привыкли считать предоставление валюты услугой, за которую не нужно платить напрямую, что легко забыли, что эмитенты долларов, песо, фунтов и франков, а именно правительства, требуют, чтобы мы платили и платили дорого — через инфляцию.

Ставка этого инфляционного транзакционного сбора на валюту менялась в течение последнего полувека от низкого уровня в 2.7% в год для немецкой марки до ставок, опасно близких к 100%. Например, с 1960 по 1991 год, когда президент Менем начал реформу валютной системы Аргентины, инфляция вычеркнула семнадцать нулей из аргентинских резервов. Если бы все богатство мира было переведено в аргентинские песо в 1960 году и закопано, разгребать его к 1991 году не имело бы никакого смысла.

Пример Аргентины — это ведущий индикатор для следующего тысячелетия. Валюта не будет раздуваться, потому что другие национальные государства больше не смогут выходить сухими из воды, как это уже не удается Аргентине. У инфляции была еще одна приманка в индустриальный период, когда цены и зарплаты падали. Умеренная инфляция увеличила объем производства за счет снижения реальной заработной платы, а цены могли пострадать от сокращения кредитного рынка по вине других стран. Частные деньги не будут раздуваться из-за конкурентного давления.

Смерть инфляции отнимет замаскированную прибыль, которую инфляция ранее приносила тем, кто был монопольным эмитентом валюты. Если бы вся замаскированная прибыль от выпуска денег была уничтожена, потребовался бы новый способ оплаты, чтобы напрямую компенсировать эмитентов валюты. Поэтому использование новой денежной системы, вероятно, повлечет за собой более явные транзакционные издержки, возможно, плату порядка 1% годовых. Это будет небольшая цена по сравнению с ежегодным инфляционным штрафом от 2.7% до 99%, налагаемым национальными государствами. Тем более, что существует вероятность снижения общих цен в будущем по мере разрушения монополий и усиления конкуренции во всем мире.

Контрактные рычаги

Появление цифровых денег не только раз и навсегда положит конец инфляции, но и сократит кредитное плечо в банковских системах по всему миру. Возможность людей во всем мире обходить регулирующие органы и переводить свои средства напрямую через Интернет является совершенно беспрецедентным следствием глобализации рынков. Это будет не под силу регулировать ни одному правительству. Когда правительства больше не смогут обесценивать валюту, печатая деньги, или обманывать вкладчиков, раздувая кредиты по своему усмотрению через банковские системы, они потеряют большую часть своей косвенной способности распоряжаться ресурсами.

Более высокие процентные ставки

Это создаст очевидную дилемму для большинства западных правительств. Они столкнутся с резким снижением доходов от налогообложения и фактической ликвидацией рычагов в денежной системе. В то же время они сохранят нефинансируемые обязательства и завышенные ожидания в отношении социальных расходов, унаследованные от индустриальной эпохи. В результате следует ожидать интенсивного фискального кризиса со многими неприятными социальными побочными эффектами, которые мы рассмотрим в последующих главах. Экономические последствия этого переходного кризиса, вероятно, будут включать однократный скачок реальных процентных ставок. Должники будут испытывать трудности, поскольку долгосрочные обязательства, заключенные при старой системе, будут ликвидированы, а льготные кредиты иссякнут.

Изменения, вызванные конкуренцией

Правительства, столкнувшись с серьезной конкуренцией со стороны своих валютных монополий, вероятно, попытаются занизить цены на платные кибервалюты, ужесточая кредиты и предлагая сберегателям более высокую реальную доходность по остаткам денежных средств в национальных валютах. Некоторые правительства могут даже стремиться к ремонетизации золота в качестве еще одного способа борьбы с конкуренцией со стороны частных валют. Они вполне могут рассуждать о том, что при слабо контролируемом золотом стандарте XIX века они смогут получать более высокие доходы от сеньоража, чем если бы они позволили своей национальной валюте быть полностью вытесненной коммерческими киберденьгами.

Но не все правительства будут реагировать одинаково. Жители регионов с низким уровнем использования компьютеров и присутствия в сети могут сделать выбор в пользу старомодной гиперинфляции на ранних стадиях киберэкономики. Это не позволит этим правительствам захватить денежные остатки богатых, но позволит выжать ресурсы из тех, у кого мало сбережений или нет доступа к киберэкономике. Правительства, использующие такую тактику, могут, тем не менее, осуществлять международные займы в киберденьгах.

Другие правительства могут приспособиться к возможностям, создаваемым информационной экономикой, и облегчить местные операции с киберденьгами. Те юрисдикции, которые первыми признают действительность цифровых подписей и предоставят местным судам право принудительного взыскания за неуплату кибердолгов, получат выгоду от непропорционально большого роста долгосрочного кредитования капитала. Очевидно, что киберденьги не будут доступны для долгосрочных кредитов на территориях, где местные суды налагают штрафные санкции или разрешают должникам не выполнять свои обязательства без права регресса.

Разрыв в доходности

Сочетание кредитных кризисов, конкурентных корректировок национальных монетарных властей и ранних переходных препятствий для кредитования кибервалютой приведет к разрыву в доходности на ранних стадиях информационной экономики. Процентные ставки по киберденьгам будут ниже, чем по национальным валютам, и, вероятно, они также будут нести явные транзакционные издержки.

Компенсировать эти очевидные недостатки хранения баланса в цифровых деньгах будет усиленная защита от потерь из-за грабительских налогов и инфляции. Поскольку киберденьги, вероятно, будут привязаны к золоту, они также выиграют от роста курса золота.

Цена на золото, вероятно, значительно вырастет по сравнению с другими товарами, независимо от того, какая из альтернативных государственных политик будет преобладать. Почему? Реальная цена золота почти всегда повышается в условиях дефляции. Дефляция, в конце концов, отражает нехватку ликвидности.

Золото — это высшая форма ликвидности.

Дефляция индустриальной эпохи

Повышение реальных ставок по всему миру подстегнет ликвидацию высокозатратных, непроизводительных видов деятельности и временно сократит потребление. Мы исследовали логику кредитного цикла и его разворачивания в книгах Кровь на улицах и Великая расплата, поэтому здесь мы не будем повторять озвученные аргументы. Достаточно сказать, что дефляционная ситуация может затянуться на некоторое время, причем в странах Северной Америки и Западной Европы с высокозатратной промышленностью она будет иметь более негативные последствия, чем в странах Азии и Латинской Америки с низкозатратной экономикой.

Более низкие ставки в долгосрочной перспективе

Хотя ранние последствия появления киберэкономики, скорее всего, будут включать повышение процентных ставок, долгосрочные последствия будут прямо противоположными.

Доходы вкладчиков после уплаты налогов резко возрастут, поскольку ресурсы выйдут из-под контроля правительств. Значительное повышение эффективности использования ресурсов и высвобождение капитала для поиска наиболее высоких доходов в глобальном масштабе должны быстро компенсировать объем производства, потерянный в начале кризиса переходного периода.

Контроль инвесторов над капиталом

Обычные мыслители, рассматривающие нашу аргументацию на данном этапе, пришли бы к выводу, что срыв перераспределения доходов в ведущих национальных государствах обречет мир на экономический крах. Не верьте этому. Мы не отрицаем того факта, что кризис переходного периода будет вероятен. Но мнение о том, что государство улучшает функционирование экономики путем массового перераспределения ресурсов, — это анахронизм, статья веры, примерно эквивалентная широко распространенным в конце Средневековья суевериям о том, что пост и флагелляция полезны для общества.

Не следует забывать, что правительства растрачивают ресурсы в больших масштабах.

Расточительство ресурсов делает вас бедным. Значительное улучшение эффективности использования ресурсов произойдет, когда доходы, исторически получаемые правительствами, будут контролироваться людьми, обладающими подлинным талантом. Десятки миллиардов, а в конечном итоге сотни миллиардов долларов будут контролироваться сотнями тысяч, а затем миллионами суверенных личностей.

Эти новые распорядители мирового богатства, вероятно, окажутся гораздо более умелыми в использовании ресурсов и размещении инвестиций, чем политики. Впервые в истории мегаполитические условия позволят самым умелым инвесторам и предпринимателям, а не специалистам по насилию, получить окончательный контроль над капиталом. Небезосновательно ожидать, что нормы прибыли от этих рассредоточенных, рыночных инвестиций могут вдвое или втрое превысить мизерные доходы от политически обусловленных бюджетных ассигнований эпохи национальных государств.

В последние десятилетия двадцатого века нередко в любой стране можно было найти примеры государственных инвестиций, которые были существенно отрицательными. Мы привели официальную российскую статистику в пересмотренной версии книги Великая расплата от ноября 1992 года, где говорилось, что вся российская экономика "стоит всего 30 миллиардов долларов, что составляет менее трети стоимости ее сырьевых ресурсов. Следовательно, объем производства российской экономики увеличится более чем в три раза, если отечественная обрабатывающая промышленность и сфера услуг будут полностью остановлены. Вместо того чтобы привносить ценность, они ее вычитают".

Конечно, пример России после краха коммунизма является экстремальным, но существует множество доказательств того, что снижение государственного контроля над ресурсами, как правило, повышает экономическую эффективность. Темпы роста, приведенные журналом Economist, показывают, что экономическая свобода сильно коррелирует с экономическим ростом, причем самые высокие темпы роста наблюдаются в наиболее свободных странах. Киберэкономика информационной эпохи будет более свободной, чем любая другая коммерческая сфера в истории. Поэтому есть основания ожидать, что киберэкономика быстро станет самой важной новой экономикой нового тысячелетия. Ее успех привлечет новых участников со всего земного шара, подобно тому, как широкое использование факсимильных аппаратов сделало телекопирование все более привлекательным для тех, кто им ранее не пользовался.

Но еще важнее то, что свобода от хищнического насилия позволит киберэкономике расти гораздо более высокими совокупными темпами, чем обычные экономики, в которых доминируют национальные государства. Это, пожалуй, самый важный момент в прогнозировании экономических последствий вероятного краха монопольного налогового и инфляционного потенциала правительства. Если не принимать во внимание трудности переходного периода, которые могут растянуться на десятилетия, долгосрочные перспективы мировой экономики должны быть весьма оптимистичными.

Когда обстоятельства позволяют людям снизить затраты на защиту и минимизировать дань, выплачиваемую тем, кто контролирует организованное насилие, экономика обычно резко возрастает. Как сказал Лейн: "Я хотел бы предположить, что самым весомым фактором в большинстве периодов роста, если какой-то один фактор можно выделить, было сокращение доли ресурсов, выделяемых на войну и полицию". Сокращение ресурсов, выделяемых на хищничество и жизнь за счет жертв хищничества, может привести к значительному повышению эффективности. Если бы ценообразование в сфере охраны было поставлено на конкурентную основу, а местные монополии боролись бы за клиентов, балансируя цену и качество предоставляемых услуг, то потенциально можно было бы добиться огромного повышения эффективности. В результате можно было бы ожидать гораздо более низких ставок налогообложения и меньших потерь ресурсов и усилий на политическую деятельность, которая больше не будет приносить свои прежние огромные дивиденды.

Готовы ли избиратели отказаться от политической выгоды, к которой они привыкли? Этот вопрос мы подробно рассматриваем в другой раз. Но простой ответ заключается в том, что у нас может не остаться выбора. Сейчас никто не выступает против промозглой погоды или сквозняков, какими бы экономически вредными или неприятными они ни были. Никто, вне зависимости от склонности к преступлениям, не держит нищего в заложниках ради выкупа. Если политики потеряют доступ к ресурсам и возможность их перераспределения, общество может отреагировать рационально и забыть о политике, подобно тому, как благонамеренные люди перестали организовывать марши кающихся, когда закончилось Средневековье.

ГЛАВА 8: КОНЕЦ УРАВНИТЕЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ

Революция в способности зарабатывать в мире без работы

"Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает. Что посеет человек, то и пожнет"

— ГАЛАТАМ 6:7

Большие изменения в доминирующих формах производства или обороны меняют структуру общества, соотношение богатства и власти различных групп. Информационная эпоха означает нечто большее, чем просто растущее использование мощных компьютеров. Она подразумевает революцию в образе жизни, институтах и распределении ресурсов. Поскольку роль скрытого насилия в контроле над ресурсами резко снизится, возникнет новая конфигурация богатства, без принудительного посредничества правительства, характерного для двадцатого века. Поскольку в информационном обществе местоположение будет значить гораздо меньше, в будущем уменьшится роль всех организаций, которые действуют в географических границах, а не за их пределами. Политики, профсоюзы, регулируемые профессии, лоббисты и правительства как таковые будут менее важны. Поскольку льготы и ограничения в торговле, выбитые у правительств, будут менее ценными, меньше ресурсов будет тратиться на продвижение или противодействие лоббированию.

Те, кто использовал принуждение и местные преимущества для перераспределения доходов, обречены потерять большую часть своей власти. Это изменит управление ресурсами.

Частное богатство, которое до сих пор присваивалось национальным государством, будет храниться у тех, кто его зарабатывает. Все большее количество богатств будет попадать в руки самых умелых предпринимателей и венчурных капиталистов по всему миру.

Глобализация, наряду с другими характеристиками информационной экономики, будет иметь тенденцию к увеличению доходов, получаемых наиболее талантливыми людьми в каждой области. Поскольку предельная стоимость, создаваемая сверхвысокими показателями, будет столь огромной, распределение возможностей заработка во всей мировой экономике примет такую же форму, как сейчас в таких исполнительских профессиях, как легкая атлетика и опера.

ВЕЛИЧИНА, ВЫХОДЯЩАЯ ЗА РАМКИ ЗАКОНА ПАРЕТО

Закон Парето гласит, что 80% выгоды будет зависеть от 20% задействованных лиц или достанется им. Возможно, это примерно так, однако, что еще более поразительно, 1% населения США платит 28.7% подоходного налога, что говорит о том, что по мере продвижения общества в информационную эпоху в нем будет наблюдаться еще более перекошенное распределение доходов и способностей, чем это наблюдал Вильфредо Парето в конце прошлого века. Люди вполне привыкли к существенному неравенству богатства. В 1828 году считалось, что 4% жителей Нью-Йорка владели 62% всех богатств города.

К 1845 году 4% самых богатых людей владели примерно 81% всех корпоративных и некорпоративных богатств Нью-Йорка. В более широком смысле, в 1860 году 10% населения принадлежало около 40% богатства всех Соединенных Штатов. Данные гласят, что к 1890 году самые богатые 12% владели примерно 86% богатства Америки. Числа 1890 года близки к тому, что имел в виду Парето. Они отличаются от его соотношения 80-20 процентов в основном потому, что в конце XIX века в Америку прибыл огромный поток иммигрантов без гроша в кармане. Доля иммигрантов в общем богатстве была незначительной, поэтому их прибытие автоматически сделало общее богатство более неравным. По сути, это яркая иллюстрация того факта, что любой реальный рост возможностей почти неизбежно приведет, по крайней мере, к кратковременному всплеску неравенства. К 1890 году иммигранты составляли около 15% всего населения США, но более 40% в некоторых северо-восточных штатах, где создавалась большая часть доходов и богатства. С поправкой на всплеск иммиграции, Америка конца XIX века соответствовала формуле Парето примерно так же, как Швейцария конца XIX века, где он жил.

Информационный век уже изменил распределение богатства, особенно в США, и является одной из причин ожесточенности современной американской политики, которую мы исследуем в следующей главе. Информационная эпоха требует довольно высокого уровня грамотности и счета для достижения экономического успеха. Масштабное исследование Департамента образования США "Грамотность взрослых в Америке" показало, что до 90 миллионов американцев старше пятнадцати лет удручающе некомпетентны. Или, по более красочной характеристике американского эмигранта Билла Брайсона, "они глупы, как свиные слюни". В частности, 90 миллионов взрослых американцев были признаны неспособными написать письмо, понять расписание автобусов или сложить и вычесть даже с помощью калькулятора. Те, кто не может разобраться в обычном автобусном расписании, вряд ли смогут извлечь большую пользу из информационной супермагистрали. Из этой трети американцев, не подготовивших себя к вступлению в электронный информационный мир, рекрутируется озлобленный “низший класс”. На вершине общества находится небольшая группа, возможно, 5% высокообразованных информационных работников или владельцев капитала, которые представляют собой эквивалент земельной аристократии феодальной эпохи – с тем существенным отличием, что элита информационной эпохи – это специалисты по производству, а не специалисты по насилию.

Мегаполитика инноваций

Без особых на то оснований большинство социологов двадцатого века предполагали, что технический прогресс естественным образом приводит к созданию все более эгалитарных обществ.

Это было не так примерно до 1750 года. Начиная примерно с этого времени, новые инновационные промышленные технологии стали открывать возможности трудоустройства для неквалифицированных работников и увеличивать масштабы предприятий. Новая технология фабрики не только повысила реальные доходы бедных без каких-либо усилий с их стороны; она также имела тенденцию к увеличению власти политических систем, делая их более способными не только к перераспределению доходов, но и к противостоянию беспорядкам. Если рассматривать более долгосрочную перспективу, то нет никаких оснований полагать, что технология всегда имеет тенденцию маскировать, а не подчеркивать различия в человеческих талантах и мотивации. Некоторые технологии были относительно эгалитарными, требуя вклада многих независимых работников с примерно равной полезностью; другие технологии привели к тому, что власть или богатство оказались в руках нескольких хозяев, в то время как большинство людей были не более чем крепостными. И история, и технологии по-разному формировали разные народы.

Фабричный век породил одну форму, а информационный век порождает другую, менее жестокую, а значит, более элитарную и менее эгалитарную, чем та, которую он заменяет.

ТУРНИР АММОНА

В конце девятнадцатого века ряд экономистов, среди которых наиболее выдающимся в Англии был Уильям Стэнли Джевонс, начали развивать математическую экономику. Одним из первых, кто применил теорию вероятности к крупному социальному вопросу, был немецкий экономист Отто Аммон, чья работа была впервые переведена на английский язык Карлосом К. Клоссоном в статье для Журнала политической экономики в 1899 году. Статья называлась "Некоторые социальные применения доктрины вероятности". Можно предположить, что такая статья сейчас представляет чисто антикварный интерес. Фактически, он имеет дело с экономической проблемой, которая снова выходит на первый план, и решает ее в стимулирующем ключе.

Отто Аммон утверждал, что этому случайному распределению бросков игральных костей соответствует распределение человеческих способностей. Он писал до развития тестирования интеллекта и IQ и опирался на более ранние работы об интеллекте Фрэнсиса Гальтона. Аммон не считал, что социальная полезность или успех в жизни зависят только от интеллекта. Он перечислил "три группы психических черт, которые в значительной степени определяют место, которое человек займет в жизни". К ним относятся:

- Интеллектуальные черты, к ним я отнес все, что относится к рациональной стороне человека – способность быстрого понимания, память, способность суждения, способность изобретения и все, что также относится к этой области

- Нравственные черты, а именно: самоконтроль, сила воли, трудолюбие, настойчивость, умеренность, уважение к семейным обязанностям, честность и т.п.

- Экономические черты, такие как деловые способности, организаторский талант, технические навыки, осторожность, умный расчет, предусмотрительность, бережливость и так далее.

К этим душевным качествам он добавил:

- Телесные черты: тяга к работе, выносливость, способность переносить нагрузки и сопротивляться возбуждениям любого рода, бодрость, хорошее здоровье и т.д.

По мнению Отто Аммона, вероятное распределение этих качеств интеллекта, характера, таланта и тела было подобно распределению очков на игральных костях. Он пошел дальше и утверждал, что на самом деле переменных гораздо больше, чем четыре, и что они различаются более чем в шести степенях. Если вместо четырех костей бросать восемь, то существует не менее 1 679 616 возможных бросков, но при этом наибольшее число очков – сорок восемь – может выпасть только один раз. Мужчина или женщина, набравшие очень высокие баллы по всем факторам, определяющим место в жизни, встречаются гораздо реже, чем можно предположить по вероятности выброса четырех шестерок; возможно, так же редко, как и выброс восьми шестерок. Тем не менее, отмечает Аммон, смесь высоких и низких показателей по этим человеческим качествам может породить "людей с несбалансированными, негармоничными дарами, которые, несмотря на некоторые блестящие качества, не могут успешно пройти жизненные испытания".

"Как одинокая горная вершина, или скорее как шпиль собора, возвышаются люди высокого таланта и гения над широкой массой посредственности… Число высокоодаренных во всяком случае настолько мало, что невозможно, чтобы "многие" из них могли оставаться в низших классах из-за неполноты социальных институтов".

— ОТТО АММОН

Черты характера и доходы

Затем Аммон переходит к распределению доходов. Конечно, статистика 1890-х годов была гораздо менее адекватной, чем сейчас, но немецкая бюрократия была уже хорошо развита, и Отто Аммон нашел в Саксонии, Пруссии, Бадене и других немецких государствах кривые доходов, которые, как он думал, были похожи как на его предполагаемое распределение человеческих способностей, так и на вероятности игральных костей. Он нашел похожие фигуры в книге Чарльза Бута Жизнь и труд жителей Лондона (1892). Действительно, социальное распределение Бута выглядит так, как можно было бы ожидать, исходя из теории вероятности Аммона.

Бут обнаружил в Лондоне 25% бедных (или хуже), 51.5% комфортных и 15% обеспеченных (или лучше); если взять две самые низкие категории Бута, то получится 9.5%. До появления государств всеобщего благосостояния в двадцатом веке было принято говорить о тех, кто наименее обеспечен, как о "погруженной десятой части".

Две самые высокие категории Бута составляют 7%. Из всего этого Отто Аммон сделал ряд интересных выводов. Он считал, что способности людей, в широком смысле этого слова, определяют их место в обществе и их доход. Он считал, что высокие способности естественным образом приводят к тому, что люди поднимаются в доходах и социальном положении. "Как одинокая горная вершина, или, скорее, как шпиль собора, возвышаются люди высокого таланта и гения над широкой массой посредственности…" Он также считал, что "истинная форма так называемой социальной пирамиды – это несколько плоский лук или репа". Эта репа имеет узкий стебель сверху и узкий корень снизу. Такая социальная репа в качестве метафоры предпочтительнее социальной пирамиды, поскольку, как и в современном индустриальном обществе, ее масса находится в середине, в то время как в пирамиде масса находится внизу.

Форма репы

Современные индустриальные общества действительно сплошь представляют собой репу, с небольшим богатым и высокопрофессиональным классом наверху, более многочисленным средним классом и меньшинством бедного класса внизу. Относительно середины обе крайние точки малы. В современном Лондоне, если не в Вашингтоне, миллионеров точно больше, чем бездомных.

Все это интригует, но непосредственный интерес работы Аммона заключается в том, что мы переживаем серьезный долгосрочный сдвиг в отношениях, финансовых и политических, между верхушкой и серединой. Навыки, необходимые в эпоху фабрик, которая сейчас проходит, несомненно, отличаются от тех, которые требуются в информационную эпоху. Большинство людей могли овладеть навыками, необходимыми для управления машинами середины двадцатого века, но теперь эти профессии заменены умными машинами, которые, по сути, управляют сами собой. Уже исчезла целая сфера низкоквалифицированной и среднеквалифицированной занятости. Если мы правы, то это прелюдия к исчезновению большинства рабочих мест и реконфигурации труда на спотовом рынке.

"Тем не менее, это факт, признанный официально, но негласно, что большинство безработных молодых людей не имеют никакой квалификации…".

— КЛАЙВ ДЖЕНКИНС И БАРРИ ШЕРМАН

МЕНЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЮДЕЙ БУДЕТ ВЫПОЛНЯТЬ БОЛЬШЕ РАБОТЫ

Мы можем взять простое распределение человеческих способностей как результат броска четырех игральных костей и предположить, что люди могли бы набрать в эпоху фабрик набор 4 X 2 (8 баллов) или около того. Это означало бы, что более 95% населения находились бы выше того уровня, который Чарльз Бут назвал "нижним пределом позитивной социальной полезности". Действительно, 3% были установлены в качестве стандарта полной занятости в 1940-х и 1950-х годах. Предположим, что в информационную эпоху необходимый балл вырос до 4 X 3 (12 баллов), а необходимый минимум увеличился с 8 до 12. Это означает, что уже почти 24% окажутся ниже этого предела "социальной полезности". Нечто подобное произошло бы и в верхней части шкалы. В фабричную эпоху необходимый уровень высоких способностей составлял, возможно, 4 X 4; предположим, что в информационную эпоху он вырос до 4 X 5. В этом случае доля людей, квалифицированных для работы на высших должностях, которые также являются самыми высокооплачиваемыми, снизится с 34% до 5%.

Эти цифры являются чисто гипотетическими. Очевидно, мы не знаем, каким будет изменение требований к квалификации – или уже произошло, – но рост определенно есть. Из-за формы репы довольно скромное повышение требований к минимальной квалификации поставит большое количество людей вне значимой экономической роли. В равной степени, совсем небольшое повышение требований к более высокой квалификации очень сильно сократит количество людей, квалифицированных для более высоких рабочих мест. Какой-то сдвиг происходит, но мы еще не знаем, насколько он будет масштабным.

Действительно, нет недостатка в социальных и политических доказательствах того, что этот сдвиг происходит во всех развитых индустриальных обществах, что его темпы ускоряются, и что это движение уже является значительным. Награды за редкие умения увеличились и продолжают расти. Это было с неудовольствием отмечено традиционными мыслителями. Рассмотрим, например, книгу Общество победителей (The Winner-Take-All Society) Роберта Х. Франка и Филипа Дж. Кука. В нем документально подтверждается растущая тенденция к тому, что самые талантливые конкуренты во многих областях в Соединенных Штатах получают очень высокие доходы. В равной степени сокращаются возможности для средних навыков; значительное число людей с низкими навыками теперь выходят за рамки диапазона, который вознаграждается комфортной жизнью, хотя они все еще могут найти место в мелких услугах.

Если информационная эпоха потребует более высокой квалификации как сверху, так и снизу, то все, кроме 5% лучших, окажутся в относительно невыгодном положении, но 5% лучших получат огромные преимущества. Они будут и получать более высокую долю дохода, и оставлять себе большую долю заработанного. В то же время они будут выполнять большую часть работы в мире, чем когда-либо прежде. Многие станут Суверенными Личностями. В информационную эпоху репа распределения доходов будет выглядеть скорее как в 1750 году, чем как в 1950-м.

Общества, в которых внушалось, что люди с низкой или скромной квалификацией ожидают равенства доходов и высокого уровня потребления, столкнутся с демотивацией и неуверенностью.

По мере того, как экономика все большего числа стран будет все глубже осваивать информационные технологии, они будут наблюдать появление – что уже очевидно в Северной Америке – более или менее безработного низшего класса. Это именно то, что происходит. Это приведет к реакции с националистическим, антитехнологическим уклоном, о чем мы подробно расскажем в следующей главе.

Век фабрик может оказаться уникальным периодом, когда полуглупые машины оставили высокодоходную нишу для неквалифицированных людей. Теперь, когда машины могут позаботиться о себе сами, информационная эпоха осыпает своими дарами 5% репы Отто Аммона. Информационный век уже выглядел гораздо лучше для 10%, так называемой когнитивной элиты. И все же это будет лучше всего для 10% лучших из 10% лучших, эдакой когнитивной элиты элит. В феодальную эпоху требовалось сто полуквалифицированных крестьян, чтобы содержать одного высококвалифицированного военачальника (или рыцаря) на коне. Суверенные личности информационной экономики будут не полководцами, а мастерами специализированных навыков, включая предпринимательство и инвестиции. Однако феодальное соотношение "сто к одному", похоже, возвращается. Хорошо это или плохо, общества двадцать первого века, вероятно, будут более неравными, чем те, в которых мы жили в двадцатом.

БОЛЬШИНСТВО ВЫИГРАЕТ ОТ СМЕРТИ ПОЛИТИКИ

Маловероятно, что эгалитарная экономика и поддерживаемые ею государства могут исчезнуть без кризиса. Хотя кризис по определению может длиться лишь короткое время, тем не менее, мы представляем, что травма конца наций может отражаться в течение многих лет.

Не игнорируя эту травму, аспекты которой мы более подробно рассмотрим ниже, важно не забывать, что во многих регионах мира переход к информационной экономике приведет к резкому росту производства и повышению доходов населения. Действительно, в тех регионах, которые никогда не пользовались всеми преимуществами индустриализма, но теперь открыты для свободного рынка, доходы растут или будут расти среди всех классов населения.

Дефляция принуждения как характеристики экономической жизни позволит производителям сохранить активы, которые до этого изымались и перераспределялись. Перераспределение обычно означало, что активы перетягивались в менее ценные сферы использования, что снижало производительность капитала. Богатство, непропорционально отобранное у тех, кто наиболее умело инвестировал ресурсы, перераспределялось политиками в пользу тех, кто был менее искусен. В большинстве случаев перераспределенный доход использовался в экономической деятельности более низкого порядка. Эффект от освобождения ресурсов от систематического принуждения будет сильно различаться в разных юрисдикциях. Такое замораживание ресурсов приведет к банкротству государств всеобщего благосостояния и усилит экономию на масштабе, которая подрывает крупные правительства и все институты, субсидируемые крупными правительствами.

С другой стороны, переход к киберэкономике уменьшит экономические недостатки, от которых страдают люди, действующие под суверенитетом в регионах, традиционно страдающих от неспособности организоваться в больших масштабах.

“Если мир работает как один большой рынок, то каждый работник будет конкурировать с каждым человеком в любой точке мира, который способен выполнять ту же самую работу. Их много, и многие из них голодны".

— ЭНДРЮ С. ГРОУВ, ПРЕЗИДЕНТ, INTEL CORP.

СМЕЩЕНИЕ ЛОКАЛЬНЫХ ПРЕИМУЩЕСТВ

Поскольку больше не будет растущей отдачи от насилия, не будет и преимуществ жизни под властью правительства, которое может получать выгоду от насиллия. Некогда компетентные правительства будут уже не друзьями накопления богатства, а его врагами.

Высокие налоги, обременительные затраты на регулирование и амбициозные обязательства по перераспределению доходов сделают контролируемые ими территории непривлекательными для ведения бизнеса.

Те, кто живет в юрисдикциях, которые оставались бедными или слаборазвитыми во время индустриального периода, больше всего выиграют от освобождения экономики от географических границ. Это противоречит тому, что вы услышите. Основная полемика вокруг наступления информационной экономики и возвышения суверенного индивида будет сосредоточена на якобы негативных последствиях для "справедливости", возникающих в результате смерти политики. Появление глобальной информационной экономики непременно нанесет смертельный удар по масштабному перераспределению доходов. Основными бенефициарами перераспределения доходов в индустриальную эпоху стали жители богатых юрисдикций, чей уровень потребления в двадцать раз превышает среднемировой. Только в странах ОЭСР перераспределение доходов оказало заметное влияние на повышение доходов неквалифицированных работников.

Наибольшее неравенство в доходах наблюдается между юрисдикциями.

Перераспределение доходов мало что сделало для их смягчения. На самом деле, мы считаем, что иностранная помощь и программы международного развития имеют обратный эффект – снижение реальных доходов бедных людей в бедных странах за счет субсидирования некомпетентных правительств. Этот вопрос мы рассматриваем более подробно при анализе влияния информационной революции на мораль.

Век растущего неравенства доходов

В индустриальный период фактором, который вносил наибольший вклад в определение пожизненного дохода обычного человека, была политическая юрисдикция, в которой он проживал. Вопреки распространенному сегодня в богатых странах впечатлению, неравенство доходов быстро росло в индустриальный период. По оценкам Всемирного банка, средний доход на душу населения в самых богатых странах увеличился с одиннадцатикратного уровня дохода в беднейших странах в 1870 году до пятидесятидвухкратного в 1985 году. Хотя неравенство резко возросло на глобальном уровне, для той части населения планеты, которая проживает в богатых индустриальных странах, оно зачастую выглядело иначе. Неравенство доходов росло скорее между юрисдикциями, чем внутри них.

По причинам, которые мы уже рассмотрели, сам характер промышленных технологий способствовал тому, что разрыв в доходах сокращался в тех юрисдикциях, где наполовину компетентные правительства овладевали властью в больших масштабах. Когда отдача от насилия возрастала, как это было в индустриальную эпоху, правительства, действовавшие в больших масштабах, как правило, контролировались своими работниками. Это сделало фактически невозможным установление контроля над претензиями этих правительств на ресурсы.

Их бесконтрольное управление ресурсами давало важное военное преимущество, пока величина силы преобладала над эффективностью ее использования. Не случайным следствием того, что правительство контролируется своими служащими, стало резкое ускорение перераспределения доходов. Почти в каждом обществе есть положение о перераспределении доходов, по крайней мере, на временной основе в чрезвычайных обстоятельствах.

Однако внимательное изучение истории предоставления помощи бедным показывает, что "социальные" пособия, как правило, более щедры, когда бедность минимальна. Перераспределение доходов с большей вероятностью будет свернуто, когда доходы большого числа людей ослабеют.

Условия в богатых индустриальных обществах в последней половине двадцатого века были почти идеальными для перераспределения доходов. Это привело к гораздо более высокому вознаграждению за неквалифицированный труд в этих благоприятных юрисдикциях. Со временем перераспределение даже обеспечило высокий уровень потребления для тех, кто вообще не работал.

Парадокс промышленного богатства

Ирония заключается в том, что именно в этих юрисдикциях больше людей становились богатыми. Этот кажущийся парадокс имеет смысл, если понять динамику мегаполитики, рассмотренную в предыдущих главах. Ведущие отрасли промышленной экономики требовали поддержания порядка в больших масштабах для оптимального функционирования. Это делало их особенно уязвимыми для вымогательства со стороны профсоюзов и правительств, стремящихся максимально увеличить число людей, находящихся под их властью. Однако широко распространенное перераспределение доходов не полностью подавило способность промышленной экономики функционировать. Поэтому тот, кому посчастливилось родиться в Западной Европе, бывших британских колониях или Японии в период расцвета индустриализма, скорее всего, будет намного богаче, чем человек с аналогичными навыками в Южной Америке, Восточной Европе, позднем Советском Союзе, Африке и на азиатском континенте. Благотворное влияние информационных технологий будет включать в себя помощь в преодолении многих препятствий на пути развития, которые не позволяли большинству населения мира пользоваться многими преимуществами свободных рынков на протяжении большей части современного периода.

"Коренные особенности бедных стран поразительно негостеприимны для эффективной крупномасштабной организации, особенно для крупномасштабных организаций, которым приходится действовать (как правительствам) на большой географической территории".

— МАНКУР ОЛСОН

ЭКОНОМИЯ ОТ МАСШТАБА И ЗАМЕДЛЕНИЕ РОСТА

Как показал Манкур Олсон, отсталость в двадцатом веке не была связана с отсутствием капитала или специализированных навыков как таковых. В Дисэкономии масштаба и развития, эссе, опубликованном в 1987 году, за два года до падения Берлинской стены, Олсон писал: "Если бы капитал действительно был в дефиците в бедных странах, его ‘предельная производительность’ и, следовательно, прибыльность его использования должна была бы быть выше, чем в процветающих странах. Низкие темпы роста многих стран, получивших незначительные суммы иностранной помощи, и низкая производительность некоторых современных заводов, построенных в бедных странах, еще больше снизили доверие к объяснению отсталости ‘нехваткой капитала’". Наверное, это правильно. Если бы основным недостатком был дефицит капитала или квалификации, то доходы, получаемые обоими в бедных юрисдикциях, были бы выше, чем в развитых странах. И квалифицированный персонал, и капитал хлынули бы в эти регионы, пока доходность не выровнялась бы. На самом деле, часто происходило наоборот. Наблюдалась значительная эмиграция образованных людей из отсталых юрисдикций. А те немногие счастливчики, которым удалось накопить капитал в таких местах, как можно быстрее вывозили его в Швейцарию и другие развитые страны.

Лучшее правительство не может быть импортировано

Олсон утверждает, и мы с ним согласны, что истинным препятствием для развития в отсталых странах был единственный фактор производства, который не мог быть легко заимствован или импортирован из-за рубежа, а именно правительство. Эта проблема усугубилась по мере того, как развивался двадцатый век. В 1900 году Великобритания и Франция, наряду с некоторыми другими европейскими странами, занимались экспортом компетентного правительства в регионы, где местные власти были неспособны эффективно функционировать в больших масштабах. Но изменение мегаполитических условий в двадцатом веке повысило затраты и снизило отдачу от этой деятельности. Колониализм, или империализм, как его меньше любили называть, перестал быть выгодным предложением. Технологические сдвиги повысили затраты на проецирование власти из центра на периферию и снизили военные затраты на эффективное сопротивление.

Как следствие, имперские державы уходили или оставались только в крошечных анклавах, таких как Бермуды или Каймановы острова.

"Если постколониальное национальное государство стало оковами для прогресса, с чем к концу 1980-х годов соглашалось все больше критиков в Африке, то главная причина этого не вызывает сомнений. Государство не было освобождающим и защищающим своих граждан, что бы ни утверждала его пропаганда; напротив, его грубое воздействие было стесняющим и эксплуататорским, или, в противном случае, оно просто не функционировало в каком-либо социальном смысле вообще".

— БАСИЛ ДАВИДСОН

Правительства коренных народов, пришедшие на смену колониальному правлению в странах, не заселенных европейцами, черпали своих лидеров и администраторов из населения, у которого было мало опыта и навыков в управлении крупными предприятиями. Во многих случаях, особенно в Африке, инфраструктура, унаследованная от уходящих колониальных держав, была быстро разграблена, разрушена или пришла в негодность. Телефонные линии были сорваны мусорщиками и забиты в браслеты. Дороги больше не обслуживались.

Железнодорожные линии стали бесполезными, так как полотно дорог разрушалось, а локомотивы ломались. В Заире сложная транспортная инфраструктура, созданная бельгийцами, почти полностью исчезла к 1990 году. Продолжали функционировать лишь несколько скрипучих речных судов, одно из которых диктатор превратил в своеобразный плавучий дворец.

Ненадежность связи и транспорта отражает некомпетентность отсталых национальных государств в поддержании порядка. Они поддерживают высокие цены и сводят к минимуму возможности для большей части населения мира. Как подчеркивает Олсон: “первой причиной послужил тот факт, что плохое транспортное сообщение и связь, как правило, заставляют фирму полагаться в основном на местные факторы производства. Когда масштабы фирмы увеличиваются, ей приходится отправляться дальше за факторами производства, и чем хуже транспортные и коммуникационные системы, тем быстрее будут расти затраты на эти факторы при увеличении объема производства. Вторая и более важная причина, по которой плохие транспортные и коммуникационные системы работают против эффективных крупных предприятий заключается в том, что они значительно затрудняют эффективную координацию таких предприятий”.

Облегчение бремени плохого правительства

Амбициозные бедняки мира, как никто другой, выигрывают от того, что информационные технологии отделяют возможность получения дохода от местности, в которой человек живет. Новые технологии, такие как цифровой сотовый телефон, позволяют связи функционировать независимо от способности местной полиции защитить каждый телефонный столб в юрисдикции от похитителей меди. С появлением беспроводных факсов и интернет-соединения уже не так важно, будут ли отчаянно бедные почтовые служащие воровать почту только для того, чтобы украсть марку.

Во многих случаях эффективные коммуникации даже заменяют необходимость физической транспортировки товаров и услуг. Более совершенные коммуникации и значительно возросшая вычислительная мощность не только делают координацию сложной деятельности более дешевой и эффективной; они также снижают экономию от масштаба и растворяют крупные организации. Все эти изменения направлены на уменьшение наказания, которое несут жители отсталых стран за жизнь при некомпетентных правительствах. Информационная революция сделает гораздо менее важным то, способны ли правительства функционировать эффективно. Поэтому людям, живущим в традиционно бедных странах, будет легче преодолеть препятствия, которые их правительства до сих пор ставили на пути экономического роста.

Равные возможности в информационную эпоху

В информационную эпоху привычные преимущества местоположения будут быстро трансформироваться под влиянием технологий. Возможность заработка для людей с одинаковой квалификацией станет гораздо более равной, независимо от того, в какой юрисдикции они живут. Это уже начало происходить.

Поскольку институты, использовавшие принуждение и местные преимущества для перераспределения доходов, теряют власть, неравенство доходов внутри юрисдикций будет расти. Глобальная конкуренция также будет иметь тенденцию к увеличению доходов, получаемых наиболее талантливыми людьми в каждой области, где бы они ни жили, подобно тому, как это происходит сейчас в профессиональной легкой атлетике. Предельная стоимость, создаваемая превосходными показателями на глобальном рынке, будет огромной.

В то время как общественные дебаты будут сосредоточены на растущем "неравенстве" в странах ОЭСР, люди повсюду будут иметь гораздо больше практически равных возможностей. Для достижения успеха им больше не нужно будет жить в юрисдикции, которая хорошо функционирует в больших масштабах. Врожденные способности и готовность их развивать будут оцениваться на более равных условиях, чем когда-либо прежде. Юрисдикционные преимущества, которые привели к росту неравенства между богатыми и бедными экономиками в индустриальный период, резко изменятся.

Более высокая доходность в бедных районах

Препятствия, которые правительства более бедных регионов ставят на пути функционирования свободных рынков, будут значительно уменьшаться по мере вступления в строй киберэкономики. Как следствие, капитал и навыки, находящиеся в дефиците, на самом деле будут приносить более высокую прибыль во многих ныне бедных районах, как и предполагали теоретики развития 1950-х годов. И капитал, и навыки будут гораздо более легко импортироваться. Странам с развивающейся экономикой больше не придется полагаться на местные факторы производства, как это было в индустриальную эпоху. Их возросшая способность привлекать капитал и опыт на расстоянии приведет к более высоким темпам роста. Это произойдет независимо от того, станут ли некомпетентные правительства более честными или более способными защищать права собственности. Лишившись власти над киберпространством, плохие правительства просто будут иметь меньше возможностей помешать людям в своей юрисдикции пользоваться преимуществами экономической свободы.

Позитивное подкрепление

В новой киберэкономике почти полная переносимость информационных технологий запретит накапливать многие юрисдикционные преимущества, возникшие в индустриальную эпоху. Усиление конкуренции между растущим числом юрисдикций приведет к появлению новых видов местных преимуществ. Суверенитет будет не хищническим, а коммерческим. Под воздействием конкуренции правительства будут вынуждены проводить политику, направленную на привлечение тех своих клиентов, которые вносят наибольший вклад в экономическое благосостояние, а не тех, кто вносит незначительный вклад или чей экономический вклад является отрицательным.

Это станет огромным изменением по сравнению с общепринятой практикой двадцатого века. Идеология национального государства заключалась в том, что жизнь можно и нужно регулировать позитивным образом, субсидируя нежелательные результаты и наказывая желательные. Быть бедным нежелательно, поэтому бедным предоставляются субсидии. Стать богатым желательно; поэтому, чтобы сделать жизнь более "справедливой", на богатых были наложены карательные налоги. Поскольку весь этот политический подход был основан на мегаполитическом фундаменте, который выдерживал любую апелляцию, не имело большого значения, каковы извращенные последствия субсидирования дисфункции.

Также не было особого учета мастерства, трудолюбия или изобретательности, которые пошли на то, чтобы заработать богатство, которое было перераспределено. Результаты измерялись в терминах материальных прав. Политическая точка зрения двадцатого века предполагала, что для того, чтобы результаты были "справедливыми", они должны быть равными.

Новая парадигма

Новые мегаполитические условия XXI века позволят рыночным испытаниям регулировать результаты в областях, где раньше доминировала политика. Рыночная парадигма предполагает, что результаты могут лучше регулироваться путем поощрения желательных результатов и наказания за нежелательные. Быть бедным – нежелательно, а стать богатым – желательно.

Поэтому стимулы должны поощрять создание богатства и побуждать людей платить за ресурсы, которые они потребляют. Жизнь более "справедлива", когда люди получают возможность оставлять себе больше заработанного.

В новом тысячелетии это мнение будет звучать чаще, чем в завершающемся веке. Более того, она будет как никогда убедительной, поскольку будет иметь мегаполитическую основу. Капитал в информационную эпоху с каждым мгновением становится все более мобильным. Способность получать высокий доход больше не привязана к проживанию в определенных местах, как это было, когда большая часть богатства создавалась за счет манипуляций с природными ресурсами. С каждым днем людям, использующим портативные информационные технологии, становится все легче создавать активы, которые в гораздо меньшей степени подвержены влиянию насилия, чем любая форма богатства, когда-либо существовавшая ранее.

Произвольное политическое регулирование, налагающее издержки без создания компенсирующих рыночных преимуществ, вскоре станет нежизнеспособным. Мощные конкурентные силы стремятся выровнять цены на товары, услуги, труд и капитал по всему миру. Правительства лишатся привычных объемов свободы для навязывания произвольной политики. Любое правительство, которое пытается наложить более обременительные правила на какую-либо деятельность, чем другие суверенные государства, просто вытеснит эту деятельность. В некоторых случаях, конечно, изгнание нежелательных видов деятельности порадует рынок и сделает эти юрисдикции еще более популярными и процветающими. В этом смысле определенные правила можно сравнить с правилами внутреннего распорядка, установленными владельцами сети отелей. Если они запретят людям ходить босиком или курить в вестибюле, они, несомненно, потеряют некоторых клиентов. Но отказ от этих посетителей может не стоить юрисдикции клиентов в целом или даже повысить ее общий доход. Хорошо обутые некурящие люди могут платить больше именно благодаря тому, что босоногие курильщики исключаются. В равной степени нормативные акты, которые делают дорогостоящей или невозможной эксплуатацию завода по переработке отходов в определенной юрисдикции, могут заставить переработку отходов переместиться в другое место, не лишая дохода юрисдикцию в целом.

Эти примеры демонстрируют, что в редких случаях нормативные акты могут иметь скорее положительную, чем отрицательную рыночную стоимость, особенно в мире с быстро множащимся числом юрисдикций. Правила, сохраняющие высокие стандарты общественного здоровья, чистого воздуха и чистой воды, будут высоко цениться во многих регионах. Также как и другие, иногда более экзотические правила и соглашения, которые могут быть наложены застройщиками недвижимости или гостиницами, обслуживающими определенные сегменты рынка.

Отсутствие таможни в киберпространстве

Мы ожидаем, что коммерциализация суверенитета быстро приведет к децентрализации многих крупных суверенитетов. Сам факт того, что информационные технологии не могут быть подвергнуты пограничному контролю такого рода, который все еще может препятствовать торговле промышленными и сельскохозяйственными товарами, имеет важные последствия. Это означает, что со временем протекционизм будет менее эффективным, поскольку торговля информацией вытесняет физические продукты в создании богатства. Это также означает, что небольшие регионы будут все меньше зависеть от сохранения обширной политической юрисдикции для обеспечения доступа к рынкам, на которых они могут получать доход.

Информационные технологии подвергают людей, работающих в ранее защищенных секторах услуг, иностранной конкуренции. Если двадцать лет назад фирма в Торонто хотела нанять бухгалтера, этот человек должен был физически находиться в Торонто или в ближайшем населенном пункте в пределах досягаемости. В информационную эпоху бухгалтер в Будапеште или Бангалоре, Индия, мог бы выполнить эту работу и загрузить все необходимые материалы в зашифрованном виде через интернет. Мгновенная связь через спутниковые каналы приближает любую точку мира к любой другой точке настолько, как если бы они были в одной минуте езды друг от друга. Тот, кому нужны биржевые аналитики, может нанять двадцать семь в Индии по цене одного на Уолл-стрит. Поскольку эффективность информационных технологий удваивается каждые восемнадцать месяцев (закон Мура), все большее число работников сферы услуг будет подвержено ценовой конкуренции, которой политики не в состоянии помешать. В конечном итоге это соревнование будет в равной степени относиться как к ученым профессиям, так и к бухгалтерам. Цифровые юристы и кибердоктора будут множиться в информационной экономике.

Смертельный дозор для национальных государств

Когда экономические выгоды, ранее получаемые в границах национальных государств, исчезнут, сами национальные государства в конечном итоге рухнут под тяжестью своих обязательств. Но тот факт, что все национальные государства стоят на страже смерти, не означает, что все они обречены на гибель в один и тот же момент. Вовсе нет. Давление, создаваемой децентрализацией, будет наиболее интенсивным в крупных политических образованиях, где доходы большинства населения находятся в состоянии стагнации или падения. Юрисдикции в Латинской Америке и Азии, где доход на душу населения быстро растет, могут просуществовать несколько поколений или до тех пор, пока перспективы дохода в течение жизни там не сравняются с таковыми в бывших богатых индустриальных странах. В этот момент уже не будет легкой выгоды от замещения затрат, и политика роста станет более сложной.

Мы также подозреваем, что национальные государства с одним крупным мегаполисом будут оставаться целостными дольше, чем государства с несколькими крупными городами, которые подразумевают множество центров интересов с их различными внутренними районами.

Еще одним стимулом к децентрализации станет высокая задолженность центрального правительства.

Три богатые промышленные страны с самой высокой относительной задолженностью – Канада, Бельгия и Италия – не случайно являются странами с развитыми сепаратистскими движениями.

Все три страны страдали от хронического дефицита бюджета и в настоящее время имеют государственный долг, превышающий 100% ВВП. По мере роста государственного долга в каждой стране росла и привлекательность сепаратистских движений. В Италии Лига Севера стала динамичным и популярным региональным политическим движением. Его платформа основана на простом математическом наблюдении: север Италии, или Padoni a, был бы богаче Швейцарии, если бы значительная часть его доходов не уходила на субсидирование Рима и более бедного юга. Северная лига предлагает очевидное решение: отделиться от Италии и таким образом избежать некоторых тяжелых последствий сложных процентов.

Точно так же в Бельгии, где государственный долг превышает 130% ВВП, фламандцы и валлоны маневрируют, как враждующая пара перед разводом. Растущее меньшинство среди фламандцев утверждает, что они несправедливо субсидируют валлонов и могли бы улучшить свое экономическое положение, разделив Бельгию на две части.

Случай Канады отличается тем, что французская Канада, основной регион, который сейчас выступает за сепаратизм, исторически субсидируется английской Канадой. Но по мере роста федерального долга и дефицита в Квебеке приходит осознание того, что эта форма перераспределения доходов будет сокращаться. Поэтому Блок Квебека заигрывает с привлекательностью, которой ему не хватало десять лет назад – обещанием увеличить доход после уплаты налогов за счет отмены уплаты канадского федерального налога. Лидеры сепаратистов также предлагают, чтобы Квебек покинул Канаду, не неся пропорционального бремени федерального долга.

Английские канадцы сопротивляются этому аргументу и склонны возмущаться его последствиями, поскольку они прекрасно осведомлены о крупных трансфертах, сделанных в Квебек на протяжении многих лет. Тем не менее, привлекательность Партии Квебека сильна, и кажется, что это лишь вопрос времени, пока референдум об отделении не распустит Канаду. Подобная судьба ожидает и другие национальные государства, когда их финансовое положение ухудшается.

Еще одним фактором, предвещающим долгосрочное выживание Канады, является то, что это малонаселенная страна с разросшейся инфраструктурой индустриальной эпохи, которую необходимо поддерживать. Переход к информационной эпохе неизбежно приводит к обесцениванию физической инфраструктуры. По мере того, как удаленные компьютеры будут заменять работников заводов и офисов, все меньшее значение будет иметь реконструкция и содержание автострад и других транспортных магистралей. В условиях бюджетного кризиса, надвигающегося со всех сторон, все больше и больше фракций в канадской жизни будут отступать к исключающему взгляду восемнадцатого века на финансирование общественных благ, который отстаивал Адам Смит. Он писал в книге Богатство народов: “Если бы улицы Лондона освещались и мостились за счет [национальной] казны, есть ли вероятность, что они были бы так хорошо освещены и вымощены, как сейчас, или даже с такими небольшими затратами. Кроме того, расходы, вместо того, чтобы собираться в виде местного налога с жителей каждой конкретной улицы, прихода или района Лондона, в этом случае покрывались бы из общего дохода государства, и, следовательно, собирались бы в виде налога со всех жителей королевства, большая часть которых не получала бы никакой выгоды от освещения и мощения улиц Лондона”.

Замените Лондон на Торонто, и вы окажетесь внутри уравнения, которое будет крутиться в головах многих жителей Альберты и Британской Колумбии. Логика децентрализации окажется заразительной.

Когда Канада распадется, это приведет к заметному росту сепаратистской активности на тихоокеанском северо-западе США. Жители Аляски, Вашингтона, Орегона, Айдахо и Монтаны окажутся в невыгодном положении в конкуренции с Альбертой и Британской Колумбией, как независимыми суверенными государствами.

ПОСЛЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

На месте национальных государств появятся сначала более мелкие юрисдикции на уровне провинций, а в конечном итоге – более мелкие суверенитеты, анклавы разного рода, как средневековые города-государства, окруженные своими внутренними территориями. Как бы странно это ни казалось людям, привитым к важности политики, политика этих новых министерств во многих случаях будет определяться скорее предпринимательским позиционированием, чем политическими разборками.

Эти новые, фрагментированные суверенитеты будут удовлетворять различные вкусы, подобно тому, как это делают отели и рестораны, устанавливая в своих общественных местах особые правила, привлекательные для тех сегментов рынка, из которых они привлекают своих клиентов. Это, конечно, не означает, что не существует особых проблем, возникающих при организации охраны на кочевой основе. Мы рассмотрим их в следующей главе.

"Городской воздух веет свободой".

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ПОГОВОРКА

Неграждане Палестины

Несмотря на эти трудности, человеческая изобретательность обычно находит способ создать институты для использования выгодных возможностей, даже если спрос возникает со стороны людей, которые неспособны много платить. Если потенциальные клиенты относятся к числу самых богатых людей на земле, эта тенденция должна быть еще более очевидной. Уход, или "голосование ногами", всегда является вариантом, когда устаревшие продукты, организации или даже правительства теряют свою привлекательность и кажутся малоперспективными для немедленного улучшения. Рассмотрим, например, рост средневековых городов, которые служили убежищем для крепостных, спасавшихся от феодального порабощения. Их роль может оказаться аналогичной роли новых юрисдикций в приспособлении к грядущему выходу из национальных государств. Принятие иностранцев, бежавших от какого-то лорда, в качестве "граждан бледнолицых" бросало вызов господствующим условностям феодального права и епископальной власти. Но, тем не менее, это была в целом успешная альтернатива для тех, кто ее использовал, внесшая важный вклад в ослабление хватки феодализма. По словам средневекового историка Фрица Рорига, крепостной светского сеньора становился "свободным бюргером города через год и один день". Резонно ожидать, что на основе "новых правовых принципов" появятся новые институциональные убежища, предоставляющие фискальное убежище гражданам государства, подобно тому, как средневековый город предоставлял убежище феодальным подданным, жившим в тени его стен.

Экономист Альберт О. Хиршман, исследовавший теоретические тонкости "голосования ногами" в книге Выход, голос и лояльность, впервые опубликованной в 1969 году, предвидел, что технологический прогресс повысит вероятность выхода как стратегии борьбы с государствами, находящимися в упадке. Он писал: "Только когда страны начнут походить друг на друга благодаря достижениям в области коммуникаций и всесторонней модернизации, возникнет опасность преждевременного и чрезмерного выхода…". Именно это и происходит. Информационные технологии быстро уменьшают многие различия между юрисдикциями, делая выход из них гораздо более привлекательным вариантом. Конечно, "преждевременные и чрезмерные выходы" в лексиконе Хиршмана понимаются с точки зрения того, что является оптимальным для покидаемого государства. Несомненно, лорды в средневековой Европе считали, что они страдают от "преждевременного и чрезмерного ухода" своих крепостных в города, где те обретали свободу.

Возвращаясь к нашему предыдущему примеру, не так уж и надуманно, как может показаться, предположить, что будет существовать ряд министерств, предлагающих убежище изгнанникам, покидающим умирающие национальные государства. Эти суверенитеты будут конкурировать на условиях изгнания.

Некоторые, возможно на западном побережье Северной Америки, вполне могут обслуживать людей, которые не курят и нетерпимы к пассивному курению, навязываемому курильщиками. Очевидно, что такие режимы не будут пользоваться популярностью у “любителей подымить”. Правила, запрещающие их привычку, покажутся многим курильщикам произвольным навязыванием.

В индустриальную эпоху массовой политики такие разногласия преодолевались в ходе политических кампаний, которые в конечном итоге заставляли ту или иную группу подчиняться желаниям более влиятельных. Но отнюдь не обязательно, чтобы споры о взаимоисключающих вариантах выбора решались таким образом, где предпочтения большого числа людей были подавлены.

Одни люди любят есть фуа-гра, другие – хот-доги, третьи – соевый творог. Обычно им не приходится спорить о своих диетических предпочтениях, потому что их кулинарный выбор не влияет на остальных. Никто не заставляет всех потреблять одну и ту же пищу.

Мегаполитические условия, тем не менее, вынуждали к общему потреблению многих видов коллективных и даже частных благ, предоставляемых правительствами в индустриальную эпоху. Почему? Потому что существовали большие экономические преимущества, которые можно было получить, работая в больших масштабах. Поэтому было непрактично делить разросшиеся юрисдикции на анклавы, где каждый мог бы иметь свой собственный путь, даже по важным вопросам. Исключительный подход к предоставлению общественных благ, продвигаемый Адамом Смитом, гораздо легче приспособить, когда количество юрисдикций увеличивается в десять или даже сто раз. В информационную эпоху все большее число суверенитетов будут представлять собой небольшие анклавы, а не континентальные империи. Некоторые из них могут быть группами североамериканских индейцев, которые будут требовать налоговой юрисдикции над своими резервациями и заповедниками так же, как они сейчас требуют права на эксплуатацию игорных казино или на ловлю рыбы в нарушение ограничений.

Поскольку информационные технологии устраняют многие недостатки передачи торговых зон, новые суверенитеты будут действовать скорее по принципам клубов или аффилированных групп, чем по принципам территориальных национальных государств.

Точно так же, как не принципиально, чтобы каждый потенциальный клиент разделял один и тот же вкус в одежде или смотрел одни и те же телевизионные программы, будет не так важно, как может показаться, чтобы все были согласны с точками сродства, определяющими стиль управления раздробленных суверенитетов.

Широко разбросанные вкусы приведут к широко различающимся стилям фрагментированного суверенитета, подобно тому, как существует все более широкий выбор стиля одежды или телепередач. Некоторые микрогосударства могут даже быть связаны между собой, как группы отелей во франшизе, или действовать совместно для достижения преимуществ в полицейских функциях и других остаточных услугах правительства. Тем, кто любит чистые улицы и не любит находить жвачку под столешницами, Сингапур придется по душе. Поклонникам Бивиса и Баттхеда – нет. Те, кто любит бурную ночную жизнь, предпочтут Макао или Панаму, или другое подобное место. Клиенты, которых не устраивают нравы в одной юрисдикции, будут приветствоваться в других. Если Солт-Лейк-Сити может быть бездымным, то новый город-государство в Гаване, возможно, переименованный в Монте-Кристо, скорее всего, будет окутан облаком сигарного дыма.

"Это означает, что все монополии, иерархии, пирамиды и энергосистемы индустриального общества растворятся перед этим постоянным давлением распределения интеллекта по окраинам всех сетей. Прежде всего, закон Мура свергнет ключевую концентрацию, ключевую физическую конгломерацию власти в Америке сегодня: большой город – тот большой набор промышленных городов, который сейчас живет за счет систем поддержки – около 360 миллиардов прямых субсидий от всех остальных нас каждый год. Большие города – это остаточный багаж индустриальной эпохи".

— ДЖОРДЖ ГИЛДЕР

Своеобразная ирония возрождения микросуверенитетов или "городов-государств" заключается в том, что оно может совпасть с опустошением многих городов. Большой город был в значительной степени артефактом индустриализма на Западе. Он возник вместе с фабричной системой для получения эффекта масштаба при производстве продукции с высоким содержанием природных ресурсов.

В начале девятнадцатого века города с населением более 100 000 человек считались огромными, а за пределами Азии, где статистика населения была сомнительной, не было городов с населением более миллиона человек. Самым крупным городом США в 1800 году была Филадельфия с населением 69 403 человека. В Нью-Йорке было всего 60 489 человек. Балтимор был третьим по величине городом в Америке с населением 26 114 человек. Большинство из тех городов, которым предстояло стать великими метрополиями Европы, имели население, ничтожное по меркам двадцатого века. Лондон с населением 864 845 человек, вероятно, был самым большим городом в мире. Париж с 547 756 жителями был единственным городом в Европе, в котором в 1801 году проживало более полумиллиона человек. Население Лиссабона составляло 350 000 человек. Население Вены составляло 252 000 человек. Население Берлина к 1819 году едва превышало 200 000 человек. В Мадриде проживало 156 670 человек. Население Брюсселя в 1802 году составляло 66 297 человек. Население Будапешта составляло всего 61 000 человек.

Существует очевидный соблазн думать, что рост крупных городов является прямой функцией роста населения. Но это не обязательно так. Всех людей на земле можно уместить в Техасе, каждая семья будет жить в своем отдельном доме с двором, и все равно останется немного места. Как утверждала Адна Вебер в классическом исследовании Рост городов в XIX веке, сам по себе рост населения не объясняет, почему люди живут в городах, а не рассеяны по сельской местности. В 1890 году плотность населения Бенгалии была примерно такой же, как в Англии. При этом городское население Бенгалии составляло всего 4,8%, в то время как в Англии – 61,7%. Исторически города были отгорожены стенами от сельской местности, чтобы не пускать туда мародеров и низшие классы. Рост промышленной занятости в девятнадцатом и двадцатом веках привел к появлению больших городов. Сейчас большой город стал очень уязвим для разрушения, поскольку индустриализм начал угасать. Прекрасным примером такого развития является Детройт, ведущий промышленный город середины двадцатого века. В свое время через Детройт проходила большая часть мирового промышленного производства. Сейчас это полая оболочка, в которой царят преступность и беспорядок. Во многих кварталах центра Детройта одно или несколько заброшенных зданий были сожжены дотла или снесены, создавая впечатление, что город пережил серию налетов бомбардировщиков Второй мировой войны.

Детройт служит напоминанием о том, что многие промышленные города уже нежизнеспособны. Они будут разрушаться по мере того, как информация и идеи станут более важными факторами, придающими ценность, чем производство, зависящее от природных ресурсов. Во многих случаях большой город уже слишком велик, чтобы выдержать собственный вес. Для поддержания функционирования мегаполиса необходимо, чтобы значительное количество систем поддержки эффективно работали в больших масштабах. Само скопление миллионов людей подразумевает огромный скачок в уязвимости перед преступностью, саботажем и случайным насилием. В индустриальную эпоху цена защиты от этих рисков окупалась за счет высокой экономии производства.

В информационную эпоху жизнеспособными останутся только те города, которые окупают свои затраты на содержание, предлагая высокое качество жизни. Лица, находящиеся на расстоянии, больше не будут обязаны их субсидировать. Хорошим показателем жизнеспособности городов является то, насколько люди, живущие в центре города, богаче тех, кто живет на его периферии. Буэнос-Айрес, Лондон и Париж останутся привлекательными местами для жизни и бизнеса еще долго после того, как в Саут-Бенде, Луисвилле и Филадельфии закроется последний хороший ресторан.

Государства-страны

Некоторые города-государства могут оказаться просто анклавами без городов.

Возможно, их лучше рассматривать как деревенские государства или государства-страны. Наделенность природными ресурсами также будет оцениваться по-разному. Когда вы можете вести бизнес в любом месте, вы вполне можете выбрать бизнес в красивом месте, где вы можете глубоко дышать, не вдыхая слишком много канцерогенного загрязнения.

Коммуникационные технологии, сводящие к минимуму языковые трудности, сделают еще более легким пребывание практически в любом привлекательном месте. Малонаселенные регионы с умеренным климатом и большим количеством пахотных земель на душу населения, такие как Новая Зеландия и Аргентина, также будут иметь сравнительные преимущества, поскольку они отличаются высокими стандартами здравоохранения и являются недорогими производителями продуктов питания и возобновляемых продуктов. Такая продукция будет пользоваться повышенным спросом по мере роста уровня жизни миллиардов людей в Восточной Азии и Латинской Америке.

Теорема неэквивалентности

Многие предположения экономистов о поведении уходят корнями в тиранию места. Ярким примером является Теорема эквивалентности Рикардо, которая предполагает, что граждане страны с огромным дефицитом будут корректировать свои ожидания, предвидя более высокие налоговые ставки, необходимые в будущем для погашения долга. В этом смысле существует "эквивалентность" между финансированием расходов за счет налогов и за счет долга. По крайней мере, такая эквивалентность существовала в начале девятнадцатого века, когда писал Рикардо. В информационную эпоху, однако, рациональный человек не будет реагировать на перспективу повышения налогов для финансирования дефицита путем увеличения нормы сбережений; он перенесет свое местожительство или будет проводить свои сделки в другом месте. По той же причине, по которой производители сортируют поставщиков в поисках наименьших затрат, они будут еще более сильно мотивированы искать альтернативных поставщиков защиты. Выгоды от этого превзойдут маржу, которую можно получить, перейдя к новому поставщику пластиковых труб. В результате следует ожидать, что суверенные лица и другие рациональные люди будут бежать из юрисдикций с большими нефинансируемыми обязательствами.

Дешевые правительства, которые имеют мало обязательств и налагают низкие издержки на клиентов, станут предпочтительным местом жительства для создания богатства в информационную эпоху. Это означает гораздо более привлекательные перспективы для ведения бизнеса в регионах, где задолженность низкая, а правительства уже прошли реструктуризацию, таких как Новая Зеландия, Аргентина, Чили, Перу, Сингапур и другие регионы Азии и Латинской Америки. Эти регионы также станут превосходными платформами для ведения бизнеса для нереформированных, высокозатратных экономик Северной Америки и Западной Европы.

Эрозия местных ценовых аномалий

Значительное снижение затрат на информацию сведет на нет большинство преимуществ местного ценообразования.

Покупатели не только смогут просмотреть огромное количество торговых точек в поисках самых низких цен на ходовые товары; они также смогут использовать удаленные сервисы для совершения покупок через юрисдикционные границы. Это позволит людям гораздо легче сравнивать характеристики таких трудноанализируемых продуктов, как страхование. И это позволит обойти ограничения на торговлю, налагаемые местными процедурами лицензирования. Следовательно, нормы прибыли, скорее всего, будут снижаться в любой сфере, где местные ценовые аномалии могут быть сведены на нет дополнительной информацией и конкуренцией.

НОВЫЕ ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ ИМПЕРАТИВЫ

Киберэкономика будет существенно отличаться от индустриальной экономики тем, как взаимодействуют ее участники. Информационные технологии сведут на нет многие долгосрочные организационные преимущества фирм, возникающие из-за высоких транзакционных и информационных издержек. Информационный век станет веком "виртуальной корпорации". Многие аналитики, более осведомленные в информационных технологиях, чем мы, совершенно не понимают, что им суждено изменить логику экономической организации. Новая технология не только преодолевает границы и барьеры, она также революционизирует "внутренние" затраты на вычисления. Даже те немногие предприятия, которые не пострадают от усиления трансграничной конкуренции из-за совершенствования информационно-коммуникационных технологий, столкнутся с новыми организационными императивами. Быстрое снижение информационных и транзакционных издержек приведет к решающему снижению экономии на масштабе, аннулируя многие из стимулов, которые привели к долгоживущим фирмам и карьерной занятости в индустриальный период.

Почему фирмы?

Классические экономисты, такие как Адам Смит, почти не затрагивали вопрос о размере фирмы. Они не рассматривали вопрос о том, что влияет на оптимальный размер фирм, почему фирмы принимают ту форму, которую они принимают, или даже почему фирмы вообще существуют. Почему предприниматели нанимают работников, а не выставляют каждую задачу, требующую выполнения, на торги среди независимых подрядчиков на аукционном рынке? Лауреат Нобелевской премии экономист Рональд Коуз помог открыть новое направление в экономике, задав некоторые из этих важных вопросов. Ответы, которые он помог сформулировать, намекают на революционные последствия информационных технологий для структуры бизнеса. Коуз утверждал, что фирмы являются эффективным способом преодоления дефицита информации и высоких транзакционных издержек.

Информация и транзакционные издержки

Чтобы понять, почему, подумайте, с какими препятствиями вы бы столкнулись, пытаясь управлять сборочной линией в индустриальную эпоху без единой фирмы, координирующей ее деятельность. В принципе, автомобиль можно было бы производить и без централизованного производства под контролем одной фирмы. Экономист Оливер Уильямсон, наряду с Коузом, является пионером в разработке теории фирмы. Уильямсон определил шесть различных методов работы и управления. Среди них – "предпринимательский режим", "при котором каждое рабочее место принадлежит и управляется специалистом". Другой способ – это то, что Уильямсон называет "объединенными рабочими местами", где "промежуточный продукт передается между этапами каждым работником". Нет никаких физических причин, почему тысячи работников не могли быть заменены множеством независимых подрядчиков, каждый из которых арендовал бы место на заводе, участвовал бы в тендерах на поставку деталей и предлагал бы собрать ось или приварить крылья к шасси. И все же поиски примера автомобильного завода индустриальной эпохи, организованного и управляемого независимыми подрядчиками, напрасны.

Проблемы координации

Эксплуатация промышленного объекта без преимущества координации через единую фирму привела бы к тому, что большая часть экономии, получаемой от крупномасштабной деятельности, была бы рассеяна. Огромные операционные проблемы, связанные с координацией лоскутного одеяла из мелких фирм, фактически уничтожили бы конвейер. Для того чтобы такая система вообще работала, потребовались бы безостановочные переговоры между отдельными подрядчиками.

Вместо того чтобы сосредоточиться на производстве, множеству подрядчиков или предпринимателей пришлось бы отвлекаться и тратить время и внимание на установление цен на компоненты и выработку условий своих постоянно меняющихся взаимодействий. Простой мониторинг производства был бы сложной проблемой.

Полномочия действовать

С таким набором независимых организаций, борющихся за сборку автомобиля, создание и перепроектирование моделей было бы кошмаром. Достаточно представить, с какими трудностями сталкивается конструктор, пытаясь убедить сотни независимых подрядчиков в необходимости изменений, необходимых для внедрения новой модели. На практике потребовалось бы почти единогласное согласие. Любой, кто удерживался или возражал против любого изменения в спецификации продукта, мог либо фактически убить усовершенствование модели, либо повысить стоимость ее внедрения, что еще больше ставило под угрозу выгоду от работы в больших масштабах.

Ненужные переговоры

Сборочная линия, арендуемая (или принадлежащая отдельно) независимыми подрядчиками, была бы подвержена многочисленным уязвимостям, которых можно избежать, работая в рамках одной фирмы.

Смерть, болезнь или финансовый крах отдельных подрядчиков были бы слишком частым явлением на предприятиях, требующих сотрудничества тысяч людей для создания единого продукта под одной крышей. Аукционный рынок, безусловно, смог бы заменить этих подрядчиков. Но при каждой преемственности требовалось бы согласованное урегулирование, например, выкуп предыдущего оператора его заменой. Это также потребовало бы заключения соглашения об аренде заводских помещений и, возможно, новой аренды сварочного аппарата или пресса, используемого для штамповки гнезд задних фонарей. Все это было бы сложно.

Ловушки стимулирования

Другая важная трудность сборочной линии независимых подрядчиков в условиях индустриальной эпохи заключалась в том, что требования к капиталу для отдельных подрядчиков должны были резко отличаться. Например, пластиковая форма, необходимая для производства переключателя приборной панели, могла быть относительно дешевой, в то время как оборудование, необходимое для отливки блока двигателя или штамповки листового металла на крыле, могло стоить миллионы. Высокая ресурсоемкость и последовательный характер конвейерного производства сделали неизбежными проблемы, возникающие из-за высоких капитальных затрат, по причинам, проанализированным в последней главе. Подрядчики с капиталоемкими задачами, по сути, должны были зависеть от сотрудничества с другими, чтобы амортизировать свои инвестиции. Способность подрядчиков с более высокими требованиями к капиталу привлечь деньги и работать с прибылью зависела бы от того, смогли бы они заручиться сотрудничеством многих других участников процесса, чьи капитальные затраты были гораздо ниже. Во многих случаях они бы его не получили.

У малых был бы существенный стимул эксплуатировать больших.

Те, кому требовалось меньше денег для выполнения своей конкретной функции на конвейере, выиграли бы, если бы не сотрудничали в решающие моменты. Как и бастующие рабочие, они могли под тем или иным предлогом закрыть сборочную линию, не требуя больших затрат для себя, но причиняя значительные неудобства тем, кто имел более крупные капиталовложения. Производственный процесс стал бы предметом постоянной игры, когда мелкие подрядчики подвергали бы выкупу тех, кто имеет более высокие капитальные затраты, благодаря своей способности срывать выпуск продукции.

Маневрирование мелких подрядчиков с целью получения побочных платежей от крупных участников снизило бы эффективность системы.

Фирменное решение

Короче говоря, многие экономики развернутые в индустриальную эпоху за счет масштабной работы сборочного конвейера, были бы сведены на нет, если бы производство было разделено между множеством индивидуальных подрядчиков. Единая крупная фирма была эффективным способом преодоления этих недостатков, несмотря на другие ее ограничения.

Большой бизнес был бюрократическим. Но в какой-то степени бюрократия и иерархия были именно тем, что требовалось в индустриальную эпоху. Административные и управленческие команды контролировали и координировали производство, а многочисленные менеджеры среднего звена передавали приказы по иерархии и другую информацию по цепочке. Корпоративная бюрократия также обеспечивала бухгалтерский и учетный контроль и сводила к минимуму проблемы принципала и агента, когда сотрудники не действуют в интересах нанимающей их фирмы. Чтобы обеспечить сложный бухгалтерский учет в условиях индустриальной эпохи, требовалась работа множества людей. Наличие такой административной бюрократии было дорогостоящим. Работа должна была оплачиваться независимо от того, было ли производство активным или вялым. Поскольку такие администраторы обладали важнейшими знаниями, необходимыми для ведения бизнеса, им обычно платили более высокую премию, чем их навыки могли бы стоить на спотовом рынке.

“Организационные поблажки”

Серьезный недостаток заключался в том, что большое количество профессиональных менеджеров и администраторов были склонны "захватывать" фирму и управлять ею в своих собственных интересах, а не в интересах акционеров. Например, в индустриальную эпоху нередко случалось, что компании тратили огромные средства на мебель для офиса, членство в клубах и другие привилегии, которыми могло пользоваться руководство, но которые не приносили прямой прибыли инвесторам. В сложном бизнесе невозможно было легко проконтролировать со стороны, какие накладные расходы необходимы, а какие являются поблажками для сотрудников. Также было трудно предотвратить отлынивание от работы иногда значительной части сотрудников корпораций. Тот факт, что технологически было сложно контролировать производительность, делал необходимым присутствие значительной управленческой прослойки, и, в то же время, затруднял управление управляющими.

Все эти условия способствовали тому, что стало известно как "организационные поблажки", термин, введенный в 1963 году Ричардом Сайертом и Джеймсом Марчем в книге Поведенческая теория фирмы.

Тщательное изучение показало, что многочисленные реальные фирмы существенно не дотягивают до своего потенциала.

"Независимо от того, добиваешься ты результатов или нет, оплата труда одинакова.

Неважно, много ты работаешь или нет, оплата труда одинакова.

Неважно, волнует вас это или нет, оплата труда одинакова".

— КРИС ДРЭЙ

"Это не моя работа"

Как организация, стремящаяся к постоянству, крупная промышленная фирма имела уже рассмотренный нами недостаток – подверженность встряскам со стороны профсоюзов. Она также разделяла некоторые характеристики бюрократии, которые в более утрированной форме проявляются в государственных учреждениях. Приказы поступали сверху. Задания были стереотипными и разделенными. Эти задачи часто были жестко определены. Между категориями рабочих мест возникли границы, схожие с теми, которые навязываются картелями, регулирующими учебные профессии.

Ожидать от бухгалтера, что он поменяет перегоревшую лампочку в лампе на своем столе, многим в индустриальную эпоху казалось столь же странным, как и обращение к адвокату с просьбой помочь вылечить грипп. От сотрудников не ожидали, а во многих случаях даже запрещали пересекать границы между жестко определенными функциями.

"Это не моя работа" – широко известный лозунг, который подчеркивал "организационные поблажки" индустриальной эпохи. Работа каждого была четко определена в плане стереотипных задач, которые не должны были нарушаться, как бы это ни повышало производительность. Каждый сотрудник корпоративной бюрократии нанимался в соответствии с "квалификацией", которая, как считалось, могла предсказать эффективность выполнения его конкретной функции. За редким исключением, все получали зарплату на основе классификации должностей, причем оплата труда была более или менее равномерной по всей организации. Поскольку конкретные показатели в административной иерархии большого бизнеса часто не измерялись, как в государственных бюрократиях, работа шла в неторопливом темпе. Таким образом, хотя фирма и получила экономию от масштаба массового производства, она достигла это ценой других неэффективностей.

"На рынке вы не делаете что-то, потому что кто-то вам говорит или потому что это указано на тридцатой странице стратегического плана. Рынок не имеет рабочих границ… Нет никаких приказов, нет перевода сигналов свыше, никто не разбивает и не сортирует работу на отдельные составляющие. На рынке у человека есть клиенты, и отношения между поставщиком и клиентом по своей сути не являются организационными, потому что это отношения между двумя независимыми субъектами".

— ВИЛЬЯМ БРИДЖЕС

Новые императивы

Новые мегаполитические условия информационной эпохи существенно изменят логику организации бизнеса. Отчасти это очевидно. Даже если предположить, что информационные технологии в остальном бесполезны, они значительно снижают стоимость обработки, вычисления и анализа информации. Одним из эффектов такой технологии является снижение необходимости найма большого количества менеджеров среднего звена для контроля производственных процессов. Действительно, автоматизированные станки, ставшие возможными благодаря передовым вычислительным мощностям, во многих случаях заменяют почасовых работников. И там, где производственный процесс по-прежнему осуществляется людьми, процесс управления и координации в значительной степени автоматизирован. Оборудование, оснащенное микропроцессорами, может контролировать ход сборочной линии гораздо эффективнее, чем это когда-либо могли сделать менеджеры. Новое оборудование может не только измерять скорость и точность работы людей, но и автоматически составлять счета и перезаказывать компоненты в момент их изъятия из инвентаря. Самые маленькие предприятия теперь могут позволить себе программы финансового контроля, которые учитывают их финансы с большей скоростью и сложностью, чем даже самые крупные корпорации могли бы достичь благодаря своей производственной иерархии несколько десятилетий назад.

Тот факт, что информационные технологии позволяют осуществлять рассредоточенный, непоследовательный выпуск продукции с пониженным содержанием природных ресурсов, резко снижает уязвимость к азартным играм и вымогательству, как мы уже исследовали. Однако это не единственные характеристики информационных технологий, которые делают все более привлекательным заключение договоров на выполнение функций, ранее выполнявшихся сотрудниками. Капитальные затраты ниже. Циклы выпуска продукции короче. Сами независимые подрядчики, включая фирмы, состоящие из одного человека, имеют в своем распоряжении гораздо более сложные информационные сети. Скоро они смогут полагаться на множество цифровых слуг для выполнения самых разных офисных функций – от ответа на телефонные звонки до услуг секретаря. Цифровые слуги будут секретарями, рекламными агентами, туристическими агентами, банковскими служащими и бюрократами.

Исчезновение хороших рабочих мест

Все в большей степени люди, способные создавать значительную экономическую ценность, смогут сохранять большую часть созданной ими ценности для себя. Вспомогательный персонал, который ранее поглощал большую часть доходов, получаемых основными создателями доходов на предприятии, будет заменен недорогими автоматизированными агентами и информационными системами. Это означает, что организация сможет лучше обеспечить себе высокое качество услуг, заключив контракт, нежели сохранив эту функцию внутри фирмы, где будет относительно сложнее вознаградить людей за хорошее выполнение задачи. Виртуальная корпорация устранит большую часть "организационных поблажек", ликвидировав организацию.

"Хорошие рабочие места" уйдут в прошлое. Как выразилась экономист из Принстона Орли Ашенфельтер, "Хорошая работа – это работа, за которую платят больше, чем вы стоите". В индустриальную эпоху многие "хорошие рабочие места" существовали из-за высоких информационных и транзакционных издержек. Фирмы становились крупнее и интернализировали более широкий спектр функций, поскольку это позволяло им получить экономию от масштаба. Раздувание корпораций также субсидировалось налоговым законодательством. Высокие налоги, преобладавшие на поздних этапах индустриальной эпохи, искусственно увеличивали преимущества создания долговечной фирмы и найма постоянных работников. В большинстве стран налоговое законодательство и нормативные акты существенно повысили затраты на создание и ликвидацию фирм на проектной основе. Они также имеют тенденцию заставлять предпринимателей подменять независимых подрядчиков наемными работниками. Юридическое вмешательство еще больше временно увеличило предложение "хороших рабочих мест", сделав дорогостоящим и трудным увольнение работника, какой бы незначительный вклад он ни вносил в производительность фирмы.

Неизбежно и логично, что характер организации бизнеса в индустриальную эпоху гарантировал, что наиболее высококвалифицированные и талантливые люди, создающие непропорционально большую долю добавленной стоимости в организации, получали пропорционально меньше, чем стоил их вклад. Это изменится в информационную эпоху.

Микропроцессорная революция резко повышает доступность информации и снижает операционные издержки. Это разделение фирмы. Вместо постоянной бюрократии деятельность будет организована вокруг проектов, примерно так, как уже работают кинокомпании. Большинство ранее "внутренних" функций фирмы будут переданы на аутсорсинг независимым подрядчикам. Работники индустриальной эпохи, которые занимали "хорошие рабочие места", но вносили незначительный вклад и полагались на то, что их подстрахуют коллеги по работе, скоро сами будут участвовать в торгах на спотовом рынке. И многие преданные, старательные сотрудники тоже. "Хорошие рабочие места" станут анахронизмом, потому что анахронизмом станут рабочие места в целом.

В крайнем случае, в крупных японских корпорациях сотрудники ожидали, что работа останется на всю жизнь. Даже там, где они не выполняли никакой продуктивной работы, их оставляли, а иногда они просто приходили, чтобы посидеть за "убогим столом в углу фабрики". Сейчас даже в Японии происходит сокращение раздутого штата "белых воротничков". Заголовок статьи в International Herald-Tribune рассказывал об этом: "Расставание – это такое кислое горе: японская культура "работа на всю жизнь" болезненно изживает себя".

В постиндустриальную эпоху работа – это то, что вы делаете, а не то, что у вас "есть". До индустриальной эпохи постоянная работа была практически неизвестна. Как сказал Уильям Бриджес, "до 1800 года – и еще долго после во многих случаях – работа всегда относилась к какой-то конкретной задаче или делу, но никогда к роли или должности в организации. … Между 1700 и 1890 годами в Оксфордском словаре английского языка можно найти множество терминов, таких как "работа кучера", "работа врача" и "работа садовника" – все они относятся к людям, нанятым на разовой основе. Работа по найму (еще один часто встречающийся термин) была эпизодической работой, а не постоянной занятостью".

В информационную эпоху большинство задач, которые раньше решались внутри фирм в целях сокращения информационных и транзакционных издержек, вернутся на спотовый рынок. Управление запасами "точно в срок" и аутсорсинг стали практичными благодаря информационным технологиям. Это шаги к гибели рабочих мест.

Уже сейчас крупные корпорации, такие как AT&T, ликвидировали все категории постоянных рабочих мест.

Должности в этой крупной фирме теперь условные. По словам Бриджеса, "занятость снова становится временной и ситуативной, а категории теряют свои границы". В новой киберэкономике "независимые подрядчики" будут работать на расстоянии, пересекая континенты, чтобы вместе гнездиться на эквиваленте конвейера информационной эпохи.

Голливуд берет верх

Моделью бизнес-организации новой информационной экономики может стать компания по производству фильмов. Такие предприятия могут быть очень сложными, с бюджетами в сотни миллионов долларов. Хотя зачастую это крупные операции, они также носят временный характер. Кинокомпания, производящая фильм за 100 миллионов долларов, может собраться на год, а затем распасться. Хотя люди, работающие на съемках, талантливы, они не ожидают, что работа на проекте эквивалентна "постоянной работе". По окончании проекта осветители, операторы, звукооператоры и гардеробщики разойдутся каждый своей дорогой. Они могут воссоединиться в другом проекте, а могут и нет.

Поскольку эффект масштаба снижается, а требования к капиталу для многих видов информационноемкой деятельности падают одновременно, у фирм появится сильный стимул к ликвидации. Бизнес-операции будут носить более разовый и временный характер. Фирмы, как правило, будут менее долговечными. Виртуальные корпорации, собирающие таланты для конкретных целей, будут более эффективны, чем давно существующие компании. По мере того, как шифрование станет повсеместным и налогообложение капитала будет снижаться под воздействием конкуренции, искусственная экономия на масштабе, поддерживающая существование "постоянных" фирм, исчезнет. Это произойдет независимо от того, быстро или медленно будут снижаться налоги. Если быстро, то искусственные затраты на функционирование на проектной основе исчезнут быстрее. Если медленно, то основное бремя уплаты анахронически высоких налогов ляжет на существующие фирмы, а новые предприятия будут работать как виртуальные корпорации, что позволит им избежать дорогостоящего бремени, налагаемого умирающим национальным государством.

Хотя специальные навыки и таланты будут как никогда важны в информационной экономике, большинство искусственных границ между профессиями исчезнут.

Передовые технологии хранения информации и поиска информации сделают коммерческие тайны и специализированную информацию таких профессий, как юриспруденция, медицина и бухгалтерский учет, доступными для всех желающих. Экономическая ценность запоминания как навыка будет падать, в то время как важность синтеза и творческого применения информации будет расти.

Все последствия этих изменений будут заторможены устаревшим регулированием. Но в долгосрочной перспективе полномочия правительств по регулированию киберэкономики будут ослабевать до полного исчезновения. Любое искусственное регулирование профессиональных монополий, повышающее затраты без выгод, которые оцениваются на рынке, в конечном итоге будет проигнорировано.

Есть и другие последствия перехода к информационной экономике:

Местное регулирование, налагающее повышенные издержки, будет переведено на рыночную основу.

●Усилится конкуренция между юрисдикциями за удержание видов деятельности с высокой добавленной стоимостью, которые в принципе могут быть расположены где угодно. Любое место остановки может оказаться менее привлекательным, чем следующее.

●Деловые отношения будут тяготеть к опоре на "круги доверия". Благодаря шифрованию, которое дает людям возможность незамеченной кражи, честность станет более высоко ценимой характеристикой деловых сотрудников.

●Режимы патентования и авторского права изменятся в связи с облегчением доступа к определенной информации.

●Защита будет становиться все более технологической, а не юридической. Низшие классы будут отгорожены стенами. Переход к закрытым поселениям практически неизбежен. Ограждение от нарушителей спокойствия является эффективным, а также традиционным способом минимизации криминального насилия во времена слабой центральной власти.

●Бытовые товары будут облагаться высокими налогами и доставляться локально, как в Средние века, а предметы роскоши будут облагаться легкими налогами и доставляться на большие расстояния.

●Функции полиции все чаще будут брать на себя частные охранники, связанные с торговыми ассоциациями.

●Возможно, в переходный период частные фирмы будут иметь преимущество перед публично торгуемыми компаниями, поскольку частные фирмы будут иметь большую свободу действий, чтобы избежать расходов, налагаемых правительствами.

●Пожизненная занятость исчезнет, поскольку "рабочие места" все больше превращаются из должностей в организации в задачи или "сдельную работу".

●Контроль над экономическими ресурсами перейдет от государства к людям с более высокими навыками и интеллектом, поскольку становится все легче создавать богатство путем добавления знаний к продукции.

●Многие представители научных профессий будут вытеснены интерактивными информационно-поисковыми системами.

●Будут развиваться новые стратегии выживания для людей с низким уровнем интеллекта, предполагающие большую концентрацию на развитии навыков досуга, спортивных способностей и преступности, а также на обслуживании растущего числа Суверенных Личностей по мере роста неравенства доходов в юрисдикциях.

Политические системы, выросшие в то время, когда возросла отдача от насилия, должны подвергнуться серьезной корректировке. Теперь, когда эффективность растет по отношению к величине мощности, потребляемой системой, небольшие, эффективные суверенитеты, которые производят больше защиты для своих клиентов при меньших затратах, будут все более устойчивыми.

Как и в средневековый период, в организации насилия вновь наблюдается растущая экономия от масштаба. Это уже отражено в растущем количестве суверенных образований после падения коммунизма. Мы ожидаем, что число суверенитетов в мире будет стремительно расти по мере того, как логика информационной эпохи будет подтверждаться опытом.

Власть снова будет осуществляться в небольших масштабах. Анклавы и провинции могут даже обнаружить, что они имеют существенные преимущества перед государствами, охватывающими континенты, предлагая конкурентные условия своим "клиентам" за услуги суверенитета. Это будет сильно отличаться от быстро умирающего современного периода, в котором ни одно образование не могло выжить, если оно не могло контролировать военную силу, достаточную для управления королевством. В прошлом, когда существовала экономия от масштаба при осуществлении власти, те, кто получал наибольшую выгоду от защиты, например, богатые купцы в городах-государствах позднего средневековья, действительно контролировали правительство. На наш взгляд, вы можете снова столкнуться с чем-то подобным. Снижение хищнического бремени и более эффективное распоряжение ресурсами должно привести к быстрому росту в тех регионах, где клиенты действительно осуществляют контроль над местными суверенами.

Как мы рассмотрим далее, вопрос о том, можно ли или нужно ли продолжать эти разработки перед лицом противодействия со стороны легионов проигравших, будет одним из самых важных споров информационного века.

ГЛАВА 9: НАЦИОНАЛИЗМ, РЕАКЦИЯ И НОВЫЕ ЛУДДИТЫ

"Национализм, конечно, по своей сути абсурден. Почему случайность судьбы или несчастье рождения в качестве американца, албанца, шотландца или жителя острова Фиджи должны навязывать лояльность, которая доминирует в жизни отдельного человека и структурирует общество таким образом, чтобы поставить его в формальный конфликт с другими? В прошлом существовали привязанности к месту, клану и племени, обязательства перед лордом или землевладельцем, династические или территориальные войны, но первичными были привязанности к религии, Богу или богу-царю, возможно, к императору, к цивилизации как таковой. Наций не существовало. Существовала привязанность к patria, земле своих отцов, или патриотизм, но говорить о национализме до наших дней – анахронизм".

— УИЛЬЯМ ПФАФФ, ibm.com

Заявление, что "мир становится меньше" – это информационная фигура речи, подкрепленная такими авторитетами, как рекламное агентство IBM. Их мультикультурные рекламные ролики Решения для маленькой планеты"в Интернете напоминают спортивных болельщиков, которые никак не могут понять, что условия взаимоотношений между людьми в широко разбросанных юрисдикциях были изменены технологией. Мы сошлемся на выдающегося историка Уильяма МакНилла с его полезной заметкой о последствиях. Он пишет: "Продолжающаяся интенсификация коммуникаций и транспорта, вместо того чтобы благоприятствовать национальной консолидации, начала работать противоположным образом, поскольку ее диапазон выходит за пределы существующих политических и этнических границ". По мере того, как мир "становится меньше" и улучшаются коммуникации, случайные и "по сути абсурдные" претензии наций и национализма будут ослабевать.

ВЕЛИКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ

Проблема с этим разумным ожиданием заключается в том, что вся предшествующая история говорит о том, что оно не может быть реализовано разумным образом. Переход, который он подразумевает, повлечет за собой кризис. Это подразумевает радикально новый образ мышления, новое представление о сообществе, которое выходит за рамки национализма и национального государства. Как подчеркнул Майкл Биллиг, "наши убеждения о принадлежности к нации и естественности принадлежности к нации" являются "продуктом конкретной исторической эпохи".

Эта эпоха, эпоха модерна, возможно, уже не существует. Его доминирующие институты – национальные государства – все еще существуют, но они делают это с опаской, стоя на размытом фундаменте. Когда дело будет сделано, и национальные государства развалятся, мы ожидаем неприятной реакции, особенно в зажиточных странах, где в двадцатом веке "национальная экономика" принесла высокий доход неквалифицированному труду. Мы считаем, что, когда все будет сказано и сделано, изменение мегаполитических условий, вызванное появлением информационных технологий, приведет к радикальным институциональным изменениям. Тезис этой книги заключается в том, что массовая мощь национального государства обречена на приватизацию и коммерциализацию. Как и все по-настоящему радикальные институциональные изменения, приватизация и коммерциализация суверенитета повлечет за собой революцию в "здравом смысле" постижения мира. Такие изменения редко происходят постепенно, линейно.

Напротив. Действительно, по причинам, которые мы исследовали в Великой расплате, это практически исключено. Мы ожидаем, что информационная эпоха принесет разрывы – резкие разрывы с институтами и сознанием прошлого. Вот на что следует обратить внимание по мере развития процесса:

1. Изменения в экономической организации, подобные тем, что описаны в предыдущих главах, возникающие под воздействием микропроцессорной обработки.

2. Более или менее быстрое падение значимости всех организаций, которые работают в пределах географических границ, а не за их пределами. Правительства, профсоюзы, лицензированные профессии и лоббисты будут менее важны в информационную эпоху, чем в индустриальную. Поскольку льготы и ограничения торговли, вырванные у правительств, будут менее полезными, меньше ресурсов будет тратиться на лоббирование. Более широкое признание того, что национальное государство устарело приводит к широкому распространению движений за отделение по всему миру.

3. Снижение статуса и власти традиционных элит, а также снижение уважения к символам и верованиям, оправдывающим национальное государство.

4. Интенсивная и даже жестокая националистическая реакция среди тех, кто теряет статус, доход и власть, когда то, что они считают своей "обычной жизнью", нарушается в результате политической децентрализации и новых рыночных механизмов. Среди особенностей этой реакции: a) подозрительность и противодействие глобализации, свободной торговле, "иностранной" собственности и проникновению в местную экономику; б) враждебное отношение к иммиграции, особенно групп, заметно отличающихся от бывшей национальной группы; в) народная ненависть к информационной элите, богачам, образованным людям, а также жалобы на утечку капитала и исчезновение рабочих мест; г) крайние меры националистов, направленные на прекращение отделения отдельных лиц и регионов от нестабильных национальных государств, включая войны и акты "этнической чистки", которые усиливают националистическую идентификацию с государством и обосновывают претензии государства на людей и их ресурсы.

5. Поскольку очевидно, что информационные технологии облегчают выход Суверенных Личностей из-под власти государства, реакция на крах принуждения также будет включать неолуддитскую атаку на эти новые технологии и тех, кто их использует.

6. Реакция националистов-луддитов не будет одинаковой в разных регионах и группах населения: a) реакция будет менее интенсивной в быстрорастущих экономиках, где доход на душу населения был низким в индустриальную эпоху, и где углубление рынков повышает доходы среди всех профессиональных групп; б) реакционные настроения будут наиболее сильно ощущаться в ныне богатых странах и, особенно, в сообществах с высокой долей бедных по ценностям и навыкам, которые ранее имели высокие доходы*; в) несмотря на Унабомбера, неолуддиты привлекут большинство своих приверженцев среди тех двух третей населения ведущих национальных государств, которые обладают более низким доходом; г) однако реакция националистов и луддитов будет наиболее сильной не среди очень бедных, а среди людей со средними навыками, недоучек с дипломами, которые достигли совершеннолетия в индустриальную эпоху и сталкиваются с проблемой нисходящей мобильности.

7. Националистическая реакция достигнет пика в первые десятилетия нового тысячелетия, а затем угаснет, поскольку эффективность разрозненных суверенитетов окажется выше массивной мощи национального государства. Мы подозреваем, что врожденное издевательство национальных государств над альтернативными юрисдикциями, примером которого является российское вторжение в Чечню, будет иметь тенденцию лишать нации и националистических фанатиков симпатий новых поколений, которые становятся зрелыми в мегаполитических условиях информационной эпохи.

8. Национальное государство в конечном итоге рухнет в результате финансового кризиса. Системные кризисы обычно возникают, когда неэффективные институты страдают от растущих расходов и падающих доходов – ситуация, которая неизбежно возникнет в ведущих национальных государствах в начале XXI века, когда пенсионные выплаты и медицинские расходы будут расти. Пока мы пишем эту книгу, и Великобритания, и Соединенные Штаты уже обременены многотриллионными нефинансированными пенсионными обязательствами (сопоставимыми в пересчете на душу населения), и крайне маловероятно, что хоть одна из этих стран справится с ними. Другие ведущие национальные государства сталкиваются с подобным банкротством.

* Тесная связь между навыками и ценностями и, следовательно, экономическим успехом подробно описана Лоуренсом Э. Харрисоном в книге "Кто процветает? Как культурные ценности определяют экономический и политический успех" (Нью-Йорк: Basic Books, 1992). По мере того как новые мегаполитические условия порождают новое сознание идентичности, а также новые, дополняющие друг друга идеологии и мораль, старые императивы национализма теряют свою привлекательность.

ПАРАЛЛЕЛИ С ЭПОХОЙ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Ранее мы изложили причины считать, что крах "государства-няни" будет иметь последствия, близкие к тем, которые были связаны с крахом институциональной монополии Святой Матери-Церкви пять веков назад. В отличие от сегодняшнего национального государства, тогда церковь на протяжении веков занимала позицию неоспоримого господства. В некоторых отношениях церковь была даже более прочной, чем государство пятьсот лет спустя. Церковь долгое время претендовала на роль "вселенской власти, стоящей во главе христианского общества".

Так характеризует его историк средневекового интеллекта Джон Б. Морралл. Однако если до технологической революции 1490-х годов мало кто из европейцев оспаривал притязания церкви на главенство в христианстве, то после нее церковь едва продержалась в своей традиционной роли еще одно поколение.

Приватизация совести

К началу 1520-х годов миллионы добропорядочных европейцев отвергли универсальную власть католической церкви, что всего несколько десятилетий назад сочлось бы за ересь и каралось бы пытками и смертью. Действительно, многие средневековые европейские соборы и церкви были украшены назидательными изображениями еретиков, у которых демоны вырывали языки. Урок, который преподавали эти пытки, должен был произвести впечатление на многих неграмотных прихожан, которые могли распознать в жертвах еретиков просто по низвергнутому на них наказанию. Иконография была однозначной: еретиками считались те, чьи языки были изуродованы. Но каким бы суровым ни было это наказание, оно было лишь разминкой перед высшей мерой наказания за ересь: смертью на костре. Однако, к ужасу церкви, урок оказался недостаточно устрашающим. Появление печатного станка так резко увеличило предложение еретических аргументов, что даже перспектива страшного наказания перестала отпугивать потенциальных еретиков. Действительно, немало неудачливых пионеров религиозной свободы в Европе раннего нового времени поплатились за свои утверждения духовной независимости тем, что им вырезали языки. Другие были сожжены на костре. Агенты реакции в инквизиции буквально сжигали людей за то, что мы считаем обычным выражением совести. В целом, Реформация и реакция, которую она вызвала, стоили жизни миллионам людей. Только в последней половине Тридцатилетней войны число погибших на полях сражений составило 1 151 000 человек. Многие другие умерли от голода, болезней, от рук инквизиции и других властей. Далеко не все акты насилия совершались католическими властями. В Лондонском Тауэре были обнаружены кости более тысячи ведущих английских католиков, которые, как считалось, были зверски убиты королем Генрихом VIII. Некоторые, в том числе сэр Томас Мор и епископ Сент-Джон Фишер, были открыто казнены за несогласие отказаться от старой веры. Католическая дочь короля Генриха VIII, королева Мария, обезумевшая от сифилиса, унаследованного от отца, сожгла на костре триста протестантских еретиков в последние два года своего правления.

Такова была цена, заплаченная за то, что люди разных убеждений отстаивали свои религиозные убеждения и давно утраченное право выбирать церковь, которую они поддерживают. Если смотреть с точки зрения проживающих в конце двадцатого века, эти выражения личных убеждений были вполне в пределах диапазона, который должен быть защищен свободой религии и свободой слова. Но в начале шестнадцатого века не было ни свободы религии, ни свободы слова. Тогдашние власти все еще исходили из угасающего средневекового мировоззрения. В их глазах жесты индивидуальной автономии в противовес авторитету, особенно plentitude potestatis (полнота власти) папы, были возмутительными и определенно подрывными. Как сказал историк богословия Юэн Кэмерон, религиозные реформаторы, такие как Мартин Лютер, приняли взгляды, которые "означали сознательный и решительный разрыв с институциональной и духовной преемственностью старой церкви".

Ересь и измена

В этом духе мы ожидаем "сознательного и решительного разрыва" с институциональной и идеологической преемственностью национального государства. К концу первой четверти следующего столетия миллионы добропорядочных людей совершат светский эквивалент ереси шестнадцатого века – своего рода низкую измену. Они откажутся от верности ослабевающему национальному государству, чтобы утвердить свой собственный суверенитет, свое право выбирать в качестве клиентов не епископов или молельный дом, а форму правления. Приватизация суверенитета будет параллельна приватизации совести, произошедшей пятью веками ранее. И в том, и в другом случае происходит массовое дезертирство бывших сторонников доминирующих институтов. Как писал Альберт Хиршман, эксперт по "реакции на упадок фирм, организаций и государств", этот тип выхода затруднен, потому что "выход часто клеймился как преступный, поскольку его называли дезертирством и изменой". Суверенные личности больше не будут просто подчиняться тому, что им навязывают как человеческие ресурсы государства. Миллионы людей избавятся от обязательств гражданства и станут покупателями полезных услуг, предоставляемых правительствами. Действительно, они будут создавать и опекать параллельные институты, которые переведут большинство услуг, связанных с гражданством, на полностью коммерческую основу. На протяжении большей части двадцатого века государство относилось к производительным силам как к активам, примерно так же, как фермер относится к дойным коровам. Их доили все сильнее и сильнее. Теперь у коров вырастут крылья.

Отказ от гражданства

Подобно тому, как новые мегаполитические условия подорвали монополию церкви в шестнадцатом веке, мы ожидаем, что мегаполитика информационного века в конечном итоге будет диктовать условия управления в двадцать первом веке, независимо от того, насколько возмутительными могут показаться ее новые условия тем, кто принимает ценности современной политики как свои собственные.

Переход от статуса "гражданина" к статусу "клиента" влечет за собой предательство прошлого, столь же резкое, как и переход от рыцарства к гражданству в эпоху раннего модерна. Отход информационной элиты от гражданства будет иметь стимул, подобный тому, который пятьсот лет назад заставил миллионы европейцев отказаться от непогрешимости Папы.

Если параллель с Реформацией не является убедительной, то это может быть отчасти потому, что сегодня не сразу можно понять, что отказ от лояльности религиозным институтам когда-либо был таким большим делом, каким стала измена в двадцатом веке. За пределами нескольких исламских стран ересь в конце двадцатого века является духовным проступком, не более губительным для репутации человека, чем штраф за езду на скорости сорок пять километров при ограничении в тридцать. Действительно, в Европе и Северной Америке нередко можно встретить священнослужителей и даже епископов, которые не верят в Бога или отрицают важнейшие постулаты веры, которую они исповедуют. Сегодня для того, чтобы ересь была заметна, почти необходимо, чтобы она была откровенным поклонением дьяволу. В большинстве западных стран религиозные доктрины настолько плохо сформированы и небрежно изложены, что мало кто может определить теологические моменты, которые были в центре споров ересей в прошлом. Это отражает общее смещение внимания от религии.

В какой-то степени религиозные лидеры действительно способствовали отходу от серьезного отношения к духовным вопросам в конце двадцатого века, направив свою энергию в сторону от духовных забот, чтобы стать лоббистами и социальными агитаторами. Притянутые, как металлические опилки, к магниту власти, они посвящают большую часть своей деятельности оказанию давления на политических лидеров с целью заставить их принять политику перераспределения, имеющую решающее значение для националистической сделки. Свидетельство тому – громкие усилия католической церкви в Аргентине оказать давление на правительство президента Карлоса Менема, чтобы оно отказалось от экономических реформ в пользу традиционной инфляционной монетарной и кейнсианской фискальной политики. Аналогичные жалобы были поданы религиозными лидерами против усилий по реструктуризации раздутых бюджетов в Новой Зеландии и многих других странах. Католические епископы активно лоббировали против реформы социального обеспечения в США.

Фискальная инквизиция?

Проще говоря, современные религиозные лидеры направляют большую часть своего падающего морального авторитета на светское искупление и агитацию за влияние на государство, а не на духовное спасение. Учитывая этот послужной список, можно ожидать, что они будут участвовать в качестве соучастников реакции против грядущей светской реформации. Когда национальному государству брошен вызов и оно начинает шататься, оно больше не может выполнять обещания материальных благ, которые являются центральным фактором поддержки населения. Сделка де-факто, заключенная во время Французской революции, будет расторгнута. Государство больше не сможет гарантировать своим гражданам недорогое или бесплатное школьное образование, а тем более медицинское обслуживание, страхование по безработице и пенсии в обмен на плохо оплачиваемую военную службу. Хотя изменение требований ведения войны позволит правительствам защищать себя и подвластные им территории без использования массовых армий, это вряд ли избавит их от критики за нарушение ставшей анахронизмом сделки. Действительно, по мере того, как новая мегаполитическая логика будет набирать силу, ее последствия окажутся крайне непопулярными среди проигравших в новой информационной экономике. Поэтому вполне вероятно, что многие религиозные лидеры, наряду с основными бенефициарами государственных расходов, окажутся в авангарде ностальгической реакции, стремящейся подтвердить претензии национализма. Они будут утверждать, что ни один американец, француз, канадец или представитель другой национальности – нужное подчеркнуть – не должен ложиться спать голодным. Даже страны, которые были в авангарде реформ и могут получить непропорционально большую выгоду от "дружественного рынку глобализма", такие как Новая Зеландия, будут терзаться реакционными неудачниками. Они будут стремиться помешать перемещению капитала и людей через границы. И они не остановятся на этом.

Демагоги, такие как Уинстон Питерс, лидер Первой партии Новой Зеландии, слишком ленивы, чтобы оригинально подумать о том, как будет функционировать новый мир. Но со временем Уинстону и его команде откроется логика информационной экономики. Они будут стремиться остановить распространение компьютеров, робототехники, телекоммуникаций, шифрования и других технологий информационного века, которые способствуют вытеснению работников почти в каждом секторе мировой экономики. Куда бы вы ни обратились, везде найдутся политики, которые с радостью перечеркнут перспективы долгосрочного процветания только для того, чтобы помешать отдельным людям заявить о своей независимости от политики.

Пророчество 2020

К 2020 году, или примерно через пять веков после того, как Мартин Лютер прибил свои подрывные тезисы на двери церкви в Виттенберге, восприятие соотношения затрат и выгод от гражданства претерпит такое же подрывное уточнение. Видение национального государства среди людей со способностями и богатством, суверенных личностей будущего, подвергнется политическому эквиваленту лазерной хирургии. Они все узрят в 2020.

В двадцатом веке, как и на протяжении всей современной эпохи, постоянная высокая отдача от насилия сделала большое правительство выгодным предложением. Решительность массовой силы мобилизовала верность богатых и амбициозных людей национальным государствам ОЭСР, несмотря на хищнические налоги на доходы и капитал. Политики смогли установить предельные налоговые ставки, приближающиеся или превышающие 90%, в каждой стране ОЭСР в течение десяти лет после Второй мировой войны.

Как мы уже выяснили, у богатых не было иного выбора, кроме как согласиться с такими навязываниями.

Обстоятельства вынуждали их полагаться на защиту правительств, способных овладеть насилием в больших масштабах. То, что правительства стран ОЭСР устанавливают монопольные налоги, редко имело значение, за исключением, возможно, британских полицейских, у которых была возможность отправиться в Гонконг. Любой человек с высоким уровнем доходов, желающий воспользоваться передовыми экономическими возможностями в индустриальную эпоху, как правило, не имел другого выбора, кроме как жить в экономике с высокими налогами. Это означало, что налоговое бремя было непропорционально оказанным услугам.

Политическая арифметика

Американский вице-президент XIX века Джон Дж. Кэлхун проницательно описал арифметику современной политики. Формула Кэлхуна делит все население национального государства на два класса: налогоплательщики, которые вносят в стоимость государственных услуг больше, чем потребляют; и потребители налогов, которые получают от правительства выгоды, превышающие их вклад в стоимость. За несколькими заметными исключениями, большинство предпринимателей стран ОЭСР на исходе двадцатого века стали чистыми налогоплательщиками в преувеличенной степени. Например, в 1996 году на долю 1% крупнейших британских налогоплательщиков приходилось 17% общего бремени подоходного налога. Они платили на 30% больше, чем 50% нижних слоев населения, на долю которых приходилось всего 13% подоходного налога. В Соединенных Штатах богатые несут еще более непомерное бремя: в 1994 году 1% самых богатых платил 28% всех поступлений от подоходного налога.

Богатые не только были вынуждены платить за услуги, которые, как напоминает нам Фредерик К. Лейн, "были низкого качества и по возмутительно завышенной цене", но их платежи часто не были пропорциональны каким-либо услугам. Льготы, за которые платили крупнейшие налогоплательщики, часто доставались исключительно посторонним людям. В большинстве случаев богатые с удовольствием недопотребляли государственные услуги, которые, как правило, были низкого качества. Правительственные бюро почти в каждой стране были известны своей неэффективностью, в основном потому, что их, как правило, контролировали сотрудники, у которых не было стимула повышать производительность. Практически по любым меркам крупнейшие налогоплательщики в индустриальную эпоху платили за государственные услуги во много раз больше, чем они стоили бы на конкурентном рынке.

Это вряд ли осталось незамеченным. Однако, к несчастью, признание того, что выплаты правительству за защиту являются, по словам Лейна, "расточительными по идеальным стандартам", в середине двадцатого века редко становилось действенной идеей. Скорее, это был просто недостаток, с которым нужно было смириться, "один из различных видов отходов, встроенных в социальную организацию". Альтернативой для недовольных был не переезд из Великобритании во Францию, например, или из США в Канаду. За исключением редких случаев, это мало что дало бы. Все ведущие национальные государства страдали от одного и того же недостатка. Все они приняли более или менее конфискационные налоговые режимы. Чтобы добиться значительного увеличения автономии, нужно было полностью покинуть основные страны Европы и Северной Америки и отправиться на периферию. Налоговое бремя было значительно ниже в некоторых частях Азии, Южной Америки и на различных отдаленных островах. Но за уход от хищнического налогообложения обычно приходилось платить – потеря экономических возможностей и, зачастую, снижение уровня жизни. Как мы уже выяснили, в условиях индустриальной эпохи экономические возможности были ограничены, а уровень жизни был низким в большинстве юрисдикций за пределами основных промышленных национальных государств, которые потворствовали конфискационному налогообложению.

Рассмотрим коммунистические системы в качестве парадигмы. Наряду со многими режимами третьего мира, они обычно не устанавливали высоких подоходных налогов или вообще никаких. Тем не менее, в течение трех четвертей века существования Советского Союза, немногие, если вообще кто-либо, из предпринимателей искали там налогового убежища. Хотя советские ставки подоходного налога были невысокими, они не давали никаких преимуществ, потому что Советы сделали добродетелью свой отказ признавать права собственности. Это налагало еще более тяжелое бремя, чем налогообложение. Коммунистическая система сделала организацию бизнеса и зарабатывание серьезных денег практически невозможными.

По сути, коммунистическое государство конфисковало доходы до уплаты налогов.

Кроме того, если бы кто-то, уже имеющий гарантированный доход, по какой-то эксцентричной причине решил жить в Москве или Гаване, ему было бы трудно использовать деньги для приобретения достойного уровня жизни. За исключением доступа к хорошим сигарам, икре, отличным оркестрам и балету, жизнь в бывших коммунистических системах давала мало потребительских удовольствий. Большинство дефицитных жизненных благ были недоступны или жестко нормировались на основе политического влияния, а не открытого обмена. Рискуя подтвердить стереотип критиков постмодернистской жизни, которые подчеркивают "важность потребления в постмодернистском опыте", можно сказать, что растущий стандарт товаров и услуг, доступных во всем мире после падения коммунизма, безусловно, сделал конкуренцию между юрисдикциями более оживленной, тем самым способствуя ослаблению привязки к нации и месту. При старом режиме потребительский выбор был настолько ограничен, что даже самому Кастро было бы трудно найти упаковку приличной зубной нити, если бы он захотел вычистить фрагменты сигары Cohiba из своих зубов. До недавнего времени даже богатые люди во многих частях света не могли наслаждаться качеством жизни, которое было характерно для среднего класса в Западной Европе или Северной Америке. Столкнувшись с этой мрачной ситуацией, большинство людей с выдающимися талантами были вынуждены принять националистическую сделку в индустриальную эпоху.

Они оставались на месте и платили возмутительно высокие налоги за сомнительную защиту, предлагаемую конкретным национальным государством, которое монополизировало насилие на территории, где они родились.

"Рай теперь закрыт и заперт, заблокирован ангелами, так что теперь мы должны идти вперед, вокруг света и посмотреть, есть ли где-то обратный путь внутрь".

— ГЕНРИХ ФОН КЛЯЙСТ

***Куба ввела подоходный налог только в 1996 году в качестве чрезвычайной меры в ответ на экономическую депрессию после прекращения субсидий, вызванную крахом коммунизма в Европе.***

Падение коммунизма устранило "железный занавес", который препятствовал путешествиям и эффективно блокировал глобализацию торговли, тем самым сохраняя мир искусственно "большим". Реактивный самолет в сочетании с информационными технологиями, подорвавшими коммунизм, усилил конкуренцию за доллары, предназначенные для путешествий высокого класса. Парад банкиров, въезжающих и выезжающих даже из самых отдаленных провинций, стал мощным стимулом для повышения стандартов жилья и питания во всем мире. Под этим мы не подразумеваем распространение гамбургеров McDonald's и франшиз Kentucky Fried Chicken даже в таких ранее запрещенных местах, как Москва и Бухарест. Менее заметным, но более важным было распространение ведущих гостиничных сетей и высококачественных ресторанов, где подают Grand Cru Claret, а не водку с колой. Благодаря этой трансформации каждый, кто может себе это позволить, теперь может наслаждаться высоким материальным уровнем жизни практически в любой точке планеты.

Действительно, сейчас редко где нет первоклассного отеля и хотя бы одного ресторана, который заинтересовал бы инспектора Мишлен.

Как и предполагал Хиршман четверть века назад, технологический прогресс значительно повысил привлекательность выхода как решения проблемы неудовлетворительного предоставления и ценообразования услуг. Он писал: "С другой стороны, преданность своей стране – это то, без чего мы могли бы обойтись […] Только когда страны начинают походить друг на друга благодаря развитию коммуникаций и всесторонней модернизации, возникает опасность преждевременного и чрезмерного отъезда, примером которого является ‘утечка мозгов’".

Обратите внимание, как мы указывали в восьмой главе, что стандарт Хиршмана "преждевременного и чрезмерного ухода" рассматривается с точки зрения покидаемого национального государства, а не с точки зрения индивида.

Тем не менее, его вывод о том, что сходство между странами увеличивает привлекательность дезертирства и ухода, не вызывает сомнений. Тот факт, что сейчас легче жить хорошо в любом месте, делает привлекательным проживание там, где затраты наименее обременительны. Но важнее того факта, что вы можете жить хорошо практически в любом месте, является то, что теперь вы можете получать высокий доход в любом месте. Больше нет необходимости проживать в юрисдикции с высокими издержками, чтобы накопить достаточное состояние для жизни, как советовал лорд Кейнс, "мудро, приятно и хорошо". По причинам, которые мы уже рассмотрели, микротехнологии меняют мегаполитическую основу, на которой покоится национальное государство. В информационную эпоху возникнет новая киберэкономика, которую не сможет монополизировать ни одно правительство. Впервые технология позволит отдельным людям накапливать богатство в сфере, которую невозможно легко подчинить требованиям систематического принуждения.

Новое общество, а значит и новая культура, будет определяться, с одной стороны, тем, что машины могут делать лучше людей, автоматизацией, которая устранит все большее число низкоквалифицированных задач, а с другой – силой, которую информационные технологии дают людям, обладающим талантом, чтобы воспользоваться ими. В таком обществе усилится напряженность между небольшим классом, который можно назвать информационной аристократией, и растущим низшим классом, который можно назвать информационной беднотой. Одно из различий между ними будет заключаться в том, что информационно бедные будут либо связаны географическими узами, либо найдут мало пользы от переезда. Информационная аристократия, как мы обсуждали в других своих трудах, будет чрезвычайно мобильной, поскольку они смогут зарабатывать деньги в любой привлекательной для них местности, как это всегда делали популярные романисты. Сто лет назад Роберт Луис Стивенсон мог зарабатывать на жизнь на острове в Тихом океане; теперь информационная аристократия может делать то же самое.

Рыночная конкуренция между юрисдикциями

Поскольку информационные технологии преодолевают тиранию места, они автоматически подвергают юрисдикции во всем мире де-факто глобальной конкуренции на основе качества и цены. Другими словами, органы власти, осуществляющие местные территориальные монополии, как и большинство других организаций, наконец, станут объектом реальной рыночной конкуренции на основе того, насколько хорошо они обслуживают своих клиентов. Это вскоре сделает неизбежно очевидным, что старая логика, которая благоприятствовала режимам с высокими издержками в индустриальную эпоху, изменилась на противоположную. Ведущие национальные государства, с их хищническими, перераспределительными налоговыми режимами и жестким регулированием, больше не будут предпочтительными юрисдикциями. Если смотреть беспристрастно, то они предлагают некачественную защиту и ограниченные экономические возможности по монопольным ценам. В ближайшие годы они могут оказаться более социально невосприимчивыми и жестокими, чем регионы Азии и Латинской Америки, где доходы традиционно были более неравными. Ведущие государства всеобщего благосостояния потеряют своих самых талантливых граждан из-за дезертирства.

Нас ждет "экстранациональная" эпоха

С наступлением эры "суверенного индивида" многие выдающиеся люди перестанут считать себя частью нации, "британцами", "американцами" или "канадцами". Новое "транснациональное" или "вненациональное" понимание мира и новый способ определения своего места в нем ожидают открытия в новом тысячелетии. Это новое уравнение идентичности, в отличие от национальности, не будет продуктом систематического принуждения, которое сделало национальные государства и государственную систему универсальными в двадцатом веке.

Сам факт того, что события, охватывающие весь земной шар, принято называть "международными", показывает, насколько глубоко националистическая парадигма проникла в наше представление о мире. После двух столетий посвящения в тайны "международных отношений" и "международного права" легко упустить из виду, что "международный" не является давним западным понятием. На самом деле, слово "международный" было придумано Джереми Бентамом в 1789 году. Впервые он был использован в его книге Введение в принципы морали и законодательства. Бентам писал: "Слово ‘международный’, надо признать, новое, хотя надеемся, что оно достаточно аналогично и понятно". Слово прижилось, но не только в том узком смысле, который подразумевал Бентам. Слово "международный" стало небрежным синонимом для всего, что происходит по всему земному шару.

Международная эпоха началась в 1789 году, в тот же год, когда произошла Французская революция. Она продолжалась два столетия, до 1989 года, когда в Европе началось восстание против коммунизма. Мы считаем, что эта вторая революция ознаменовала конец эпохи Интернационала, и не только потому, что дискредитировавший себя коммунистический гимн был "Интернационалом". Командная экономика с государственной собственностью была самым амбициозным выражением национального государства. Тесная связь между государственной властью и национализмом нашла отражение в языке. Самым агрессивным глаголом современной эпохи был "национализировать", то есть передать в государственное владение и контроль. Это слово легко слетало с языков демагогов в большинстве стран мира в эпоху Интернационала. Теперь это часть словарного запаса прошлого. Национализация стала анахронизмом именно потому, что государственная власть стала анахронизмом.

В сумерках современной эпохи концентрированная власть государства была подорвана взаимодействием технологических инноваций и рыночных сил. Сейчас наступает следующий этап триумфа рынка. Не только отдельные национальные государства начнут распадаться, но, по нашему мнению, даже клуб национальных государств, Организация Объединенных Наций, обречена на банкротство. Мы не удивимся, если вскоре после наступления нового тысячелетия ООН будет ликвидирована.

Если бы "интернационал" был акцией, сейчас было бы самое время продавать. В новом тысячелетии это понятие, скорее всего, будет вытеснено или, по крайней мере, сужено до его первоначального значения по той убедительной причине, что во всем мире больше не будет доминировать система взаимосвязанных суверенных государств. Отношения будут приобретать новые "вненациональные" формы, продиктованные растущим значением микроюрисдикций и суверенных лиц. Спор между анклавом на побережье Лабрадора и суверенным лицом не может быть с полным правом назван "международным" спором. Он будет носить экстранациональный характер.

В грядущей новой эпохе сообщества и союзы не будут ограничены территориально. Идентификация будет более точно направлена на подлинное родство, общие убеждения, общие интересы и общие гены, а не на фиктивное родство, которое так привлекает внимание националистов. Защита будет организована новыми способами, которые невозможно разобрать с помощью секстанта, отвеса или других современных инструментов, входящих в набор землемера для демаркации территориальных границ.

ПРИДУМАННЫЕ СООБЩЕСТВА И ТРАДИЦИИ

Идея о том, что люди должны естественным образом поместить себя в "придуманное" сообщество под названием нация, будет рассматриваться космополитической элитой как эксцентричная и неразумная в следующем столетии, как это было на протяжении большей части существования человечества. Национальное государство, как писал социолог Энтони Гидденс, "не имеет прецедента в истории".

Майкл Биллиг, авторитет в области национализма, усилил этот тезис: “В другие времена люди не владели понятиями языка и диалекта, не говоря уже о понятиях территории и суверенитета, которые так распространены сегодня и которые кажутся ‘нам’ столь материально реальными. Эти понятия настолько прочно вошли в современный здравый смысл, что легко забыть, что они являются выдуманными постоянствами. Средневековые сапожники в мастерских Монтайю или Сан-Матео, возможно, с расстояния в 700 лет, сейчас кажутся нам узкими, связанными суевериями фигурами. Но они нашли бы наши идеи о языке и нации странно мистическими; они были бы озадачены, почему эта мистика может быть вопросом жизни и смерти.”

Мы подозреваем, что мыслящие люди во внеземном будущем будут озадачены не меньше. Как сказал Бенедикт Андерсон, нации – это "воображаемые сообщества". Это не значит, что то, что воображается, обязательно тривиально. Как заметил доктор Джонсон, если бы не воображение, мужчина с таким же удовольствием "лежал бы с горничной, как и с герцогиней". Тем не менее, для тех, кто достиг совершеннолетия в двадцатом веке, "нации" могут показаться настолько неизбежной единицей организации, что трудно понять, что они "воображаемые", а не естественные. Для того чтобы понять, насколько будущее может отличаться от привычного нам мира, необходимо увидеть, как национализм был навязан "здравому смыслу" индустриальной эпохи.

Легко упустить из виду степень, в которой "национальное сообщество" формируется благодаря постоянному вложению воображения. Не существует объективных критериев, позволяющих точно определить, какая группа должна быть "нацией", а какая нет. Не существует, строго говоря, и "естественных границ", как показали выдающиеся историки Оуэн Латтимор и К. Р. Уиттакер. "Основная имперская граница, – говорит Латтимор, пишущий об имперском Китае, – это не просто линия, разделяющая географические регионы и человеческие общества.  Она также представляет собой оптимальный предел роста одного конкретного общества".

Или, как выразился экономист Колумбийского университета Рональд Финдли: "В той мере, в какой они вообще рассматриваются в экономике, границы данной экономической системы или ‘страны’ обычно считаются данностью, как и население, живущее в этих границах. Тем не менее, очевидно, что, какими бы освященными ни были эти границы в международном праве, все они в то или иное время оспаривались между соперничающими претендентами и определялись в конечном итоге балансом экономических и военных сил между противоборствующими сторонами".

Тот, кто располагает всеми данными о половине национальных государств мира и коллекцией прекрасных спутниковых карт, не сможет предсказать, где пройдут границы других национальных государств. Также не существует научного способа отличить биологически или лингвистически представителей одной национальности от представителей другой. Ни одна процедура вскрытия, какой бы передовой она ни была, не может генетически различить останки американцев, канадцев и суданцев после авиакатастрофы. Границы между государствами и национальностями не являются естественными, как границы между видами или физические различия между породами животных. Скорее, они являются артефактами прошлых и текущих усилий по проецированию власти.

"Язык – это диалект армии и флота".

— МАРИО ПЭЙ

ЯЗЫКИ КАК АРТЕФАКТЫ ВЛАСТИ

Удивительно, но то же самое можно сказать и о языках. После столетий господства национальных государств идея о том, что "язык" не является объективной основой для проведения различий между народами, может показаться непродуманной или даже абсурдной. Но посмотрите внимательнее. История современных языков ясно показывает, в какой степени они были сформированы для усиления националистической идентификации. Западные "языки", как мы их сейчас понимаем и говорим, не развились естественным образом в их нынешние формы. "Они также объективно не отличимы от ‘диалектов’". В современном мире никто не хочет говорить на "диалекте". Почти каждый предпочитает, чтобы его родной язык считался подлинной вещью – "языком".

"Пусть никто не говорит, что в такие моменты от слова мало толку. Слово и действие – одно целое. Мощная энергетическая аффирмация, которая вселяет уверенность в сердце, создает действия – то, что сказано, то и произведено. Действие здесь – слуга слова, оно следует за ним покорно, как в первый день мира: ‘Он сказал, и мир был’".

— МИШЕЛЬ, август 1792 года

"Слово и действие – одно целое"

До Французской революции, например, версия дворняжной латыни, на которой говорили на юге Франции, la langue d'oc или окситанский язык, имела больше общего с жаргоном, на котором говорили в Каталонии на севере Испании, чем с la langue d'oil, парижской речью, которая стала основой "французского языка". Действительно, когда Декларация прав человека и гражданина была опубликована в парижском стиле, она была непонятна большинству, живущему в нынешних границах Франции.

Одна из проблем, с которой столкнулись французские революционеры, заключалась в том, как перевести свои лозунги и эдикты на язык бесчисленных деревень, которые лишь смутно понимали друг друга.

Люди, живущие в пределах того, что стало "Францией", говорили на совершенно разных языках, которые были сознательно объединены в один официальный язык в качестве вопроса политики.

Письменный французский язык был официальным языком судебных инстанций с тех пор, как Франциск I издал эдикт Виллер-Коттерец в 1539 году.

Но это не означает, что он был широко понятен, так же как law French был широко понятен в Англии после 1200 года, когда он стал официальным языком судебных инстанций. Каждый из них был "административным жаргоном", а не стандартизированным языком, на котором говорили и который понимали на всей территории.

Французские революционеры хотели создать нечто более всеобъемлющее, национальный язык. Историк Дженис Лангинс в книге The Social Histor’ of Language отмечает, что "влиятельная часть революционеров считала, что триумфу революции и распространению просвещения будут способствовать сознательные усилия по внедрению стандартного французского языка на территории Республики". Эти "сознательные усилия" включали в себя много суеты по поводу использования отдельных слов. Рассмотрим показательный пример прилагательного "революционный", впервые использованного Марабу в 1789 году. После периода "несколько широкого и беспорядочного использования", по словам Лангинса, "во время Террора последовал период подавления и забвения на несколько десятилетий". 12 июня 1795 года Конвент постановил реформировать язык, а также учреждения, созданные бывшими тиранами [т.е. побежденными робеспьеристами], заменив слово "революционный" в официальных обозначениях. Эта традиция языковой инженерии сохранилась в придирчивом отношении французских властей к таким словам, как "weekend" (выходные), которые попали во французский язык из английского.

Два века назад, однако, инженеры национального языка во Франции не просто дискриминировали слова, пришедшие из-за Ла-Манша; им предстояла гораздо более серьезная работа по искоренению местных вариантов речи на территории республики. Это упражнение не сводилось только к подавлению la langue d'oc (окситанского языка). Французский язык, на котором тогда говорили на Ривьере, был ближе к итальянскому (на котором говорили дальше на восток) чем к парижскому французскому.

В равной степени язык Эльзаса, вероятно, можно было бы отнести к разновидности немецкого языка, который сам по себе имеет множество местных разновидностей. На баскском языке говорили в Пиренеях. Как и бретонский, на котором говорили на северо-западном побережье Франции, баскский язык имел мало общего с каким-либо из простонародных "диалектов" латыни, которые легли в основу "французского". На северо-востоке страны также было значительное число говорящих на фламандском языке. "Парижский стиль речи", как напоминает нам Майкл Биллиг, не распространился в результате спонтанных рыночных процессов, а "был навязан, юридически и культурно, как ‘французский’". То, что было верно во Франции, было верно и в других местах при строительстве национальных государств.

Языки часто переносились армиями и навязывались колониальными державами. Например, карта Африки после обретения независимости была определена в соответствии с районами, где преобладали административные языки европейских держав. Местные диалекты редко преподавались в школах. Различия между признанными "языками", которые, как правило, определяли "нации", даже нации с произвольными колониальными границами, и "диалектами", которые этого не делали, были в значительной степени политическими.

Короче говоря, навязывание "национального языка" было частью процесса, используемого во всем мире для усиления власти государства. Поощрение или обязательство всех на территории, где государство монополизировало насилие, говорить на "родном языке" давало значительные преимущества в облегчении осуществления власти.

Военное измерение языковой несформированности

В мире, где возросла отдача от насилия, принятие национального языка давало военные преимущества. Национальный язык был почти обязательным условием для консолидации центральной власти в национальных государствах. Центральные власти, поощрявшие своих граждан говорить на одном языке, имели больше возможностей ослабить военную мощь местных магнатов. Стандартизация языка после Французской революции сделала возможной самую дешевую и эффективную форму современной военной силы – национальные армии призывников. Общий язык  позволял войскам из всех регионов "нации" свободно общаться друг с другом. Это было необходимым условием для того, чтобы массовые армии призывников смогли вытеснить независимые батальоны, собранные и контролируемые не центральными властями, а влиятельными местными магнатами.

До Французской революции, как мы уже говорили в пятой главе, войска собирались, и командовали ими местные правители, которые могли отвечать или не отвечать на боевые призывы из Парижа или другой столицы. В любом случае, их позиция была определена после тщательных переговоров. Как отмечает Чарльз Тилли, "способность оказывать или не оказывать поддержку давала […] большие возможности для заключения сделок". Кроме того, независимые военные подразделения обладали дополнительным недостатком для центральных властей – они могли противостоять усилиям правительства по захвату внутренних ресурсов. Очевидно, что перед центральными властями, будь то король или Революционный конвент, стояла сложная задача собрать налоги или иным образом отобрать ресурсы у местных правителей, которые командовали частными армиями, способными защитить эти активы.

"Национальные армии" значительно расширили возможности национального правительства по навязыванию своей воли на всей территории. Навязывание национального языка сыграло решающую роль в содействии формированию национальных армий. Прежде чем национальные армии могли сформироваться и эффективно функционировать, было очевидно, что их различные члены должны уметь свободно общаться.

Поэтому военным было выгодно, если каждый человек в пределах юрисдикции мог понимать приказы и инструкции, а также передавать определенные сведения по бюрократической цепочке командования. Французские революционеры продемонстрировали ценность этого почти сразу. В дополнение к эквиваленту языковой школы они также организовали специальные месячные "ускоренные курсы", на которых, как пишет Лангинс, "сотни студентов со всей Франции обучались технике производства пороха и пушек". Военное преимущество французского подхода было продемонстрировано их успехами в наполеоновский период, а также противоположными примерами того, что случалось с режимами, которые не могли положиться на мобилизационные преимущества общего языка во время войны. Одним из многих факторов, способствовавших катастрофическим поражениям и деморализации русских войск в начале Первой мировой войны, было то, что аристократический офицерский корпус царя, как правило, общался на немецком языке (другим придворным языком Романовых был французский), который рядовые войска, не говоря уже о гражданах, не понимали.

Это указывает на еще одно важное военное преимущество общего языка. Это снижает мотивационные препятствия для ведения войны. Пропаганда бесполезна, если она непонятна. В этом отношении французские революционеры также были хорошо осведомлены о возможностях. Их "доминирующей идеей", по словам Лангинса, была "воля народа. Поэтому они должны были идентифицировать себя с народной волей, выражая ее на своем особом языке".

До 1789 года взаимная непонятность "граждан" была недостатком в выражении "воли народа" и, таким образом, препятствием для осуществления власти на национальном уровне. Многоязычные государства и империи сталкивались с большими препятствиями при мобилизации на войну в индустриальный период.

Поэтому на периферии их, как правило, вытесняли национальные государства, которые были лучше способны мотивировать своих граждан на борьбу и мобилизовать ресурсы для войны. Примером тому может служить националистическая консолидация, например, изобретение Франции и французов в конце восемнадцатого века. Она также иллюстрируется случаями националистической деволюции, такими как распад Австро-Венгерской империи после Первой мировой войны. Новые национальные государства, возникшие на месте империи Габсбургов – Австрия, Венгрия, Чехословакия и Югославия – были, как сказал Кейнс, "неполными и незрелыми". Тем не менее, их претензии на формирование независимых национальных государств, сгруппированных вокруг национальной идентичности, хотя бы частично определяемой языком, убедили Вудро Вильсона и других лидеров союзников при составлении Версальского договора.

Расчленение Центральной Европы после Первой мировой войны иллюстрирует, каким обоюдоострым мечом стал язык в государственном строительстве. Когда возросло число случаев насилия, общий язык облегчил осуществление власти и консолидировал юрисдикции.

Однако, когда стимулы к консолидации были слабее, фракции, сформированные меньшинствами вокруг языковых споров, также имели тенденцию к расколу многоязычных государств. Всплеск сепаратистских настроений в городах Австро-Венгерской империи в середине девятнадцатого века последовал за эпидемиями, опустошившими немецкоязычное население. В девятнадцатом веке Прага была немецкоязычным городом. Как и другие города, он быстро рос в течение столетия, в основном за счет миграции, когда огромное количество безземельных чешскоязычных крестьян ассимилировалось из сельской местности. Вначале новоприбывшие сочли необходимым выучить немецкий, чтобы найти общий язык, что они и сделали. Но когда в середине века голод и болезни унесли большое количество немецкоязычных городских жителей, их заменили чешскоязычные крестьяне. Внезапно чешского языка стало так много, что для новых жителей уже не было необходимости учить немецкий. Прага стала чешскоязычным городом и очагом чешского национализма.

Современные сепаратистские движения сегодня часто формируются вокруг языковых споров в многоязычных странах. Это очевидно в Бельгии и Канаде, двух странах, которые, как мы отмечали ранее, вероятно, будут одними из первых в ОЭСР, которые распадутся в новом тысячелетии. Немногие правительства могут сравниться с жесткими действиями по обеспечению языкового единообразия, предпринятыми Партией Квебека в Квебеке. Еще более удивительно, что языковое недовольство также сыграло свою роль в начале деятельности северных сепаратистов в Италии, которая также стоит перед лицом дезинтеграции. В начале 1980-х годов Ломбардская лига, как она тогда называлась, "объявила ломбардский язык отдельным от итальянского". Биллиг комментирует: "Если бы программа Лиги была успешной в начале 1980-х годов, и если бы Ломбардия отделилась от Италии, установив свои собственные государственные границы, можно было бы сделать прогноз: все чаще ломбардский язык стал бы признаваться как отличный от итальянского".

Это не произвольное утверждение. Это отражает то, что происходило в аналогичных случаях. Например, после обретения Норвегией независимости в 1905 году норвежские националисты начали целенаправленную работу по выявлению и подчеркиванию особенностей "норвежского языка", отличных от датского и шведского. Аналогичным образом, активисты, выступающие за независимую Беларусь, изменили дорожные знаки на "белорусские", но, очевидно, не смогли донести мысль о том, что белорусский – это отдельный язык, а не диалект русского.

Теперь, когда военные императивы в пользу языкового единообразия в значительной степени превзойдены, мы ожидаем, что национальные языки исчезнут, но не без борьбы. Следует ожидать, что хорошо отрепетированная поговорка о том, что "война – это здоровье государства", будет испытана в качестве оздоровительного средства. По мере того, как национальное государство теряет свою актуальность, демагоги и реакционеры будут разжигать войны и конфликты по типу этнических и племенных столкновений, которые бушевали в бывшей Югославии и многочисленных юрисдикциях в Африке, от Бурунди до Сомали. Конфликты будут удобными предлогами для тех, кто стремится остановить тенденцию к коммерциализации суверенитета. Войны будут способствовать усилиям по поддержанию более строгих режимов налогообложения и введению более суровых наказаний за уход от обязанностей и бремени гражданства. Войны будут способствовать укреплению аспекта национализма, разделяющего “своих и чужих”. Для сторонников систематического принуждения коммерциализированный суверенитет, который предоставляет людям возможность выбора суверенных услуг на основе цены и качества, покажется не меньшим грехом, чем утверждение людьми права налагать вето на решения Папы и выбирать свой собственный путь к спасению во времена Реформации.

Параллель подчеркивается тем, что и новая технология печати в конце пятнадцатого века, и новая информационная технология в конце двадцатого предоставляют в распоряжение людей бывшие оккультные знания в освобождающем виде. Печатный станок сделал Писание и другие священные тексты доступными для людей, которые ранее были вынуждены полагаться на священников и церковную иерархию в толковании Слова Божьего. Новые информационные технологии делают доступной для любого человека, имеющего компьютер, информацию о коммерции, инвестициях и текущих событиях, которая ранее была доступна только лицам, занимающим вершины правительственной и корпоративной иерархии.

"Развитие печати и издательского дела сделало возможным новое национальное сознание и способствовало подъему современных национальных государств".

— ДЖЕК УЭЗЕРФОРД

Рок-н-ролл в киберпространстве

Не заблуждайтесь, появление Интернета и Всемирной паутины будет столь же разрушительным для национализма, как появление пороха и печатного станка способствовало его развитию. Глобальные компьютерные связи не вернут латынь в качестве универсального языка, но они помогут перевести торговлю с местных диалектов, таких как французский в Квебеке, на новый глобальный язык Интернета и Всемирной паутины – язык, которому Отис Реддинг и Тина Тернер научили весь мир, язык рок-н-ролла, английский.

Эти новые средства массовой информации подорвут национализм, создавая новые родственные связи, превосходящие географические границы. Они обратятся к широко разбросанным аудиториям, которые формируются везде, где оказываются образованные люди. Эти новые нетерриториальные связи будут процветать и тем самым помогут создать новый фокус для "патриотизма". Или, скорее, они сформируют новые "внутренние группы", с которыми люди смогут идентифицировать себя без необходимости жертвовать своей экономической рациональностью. История евреев за последние две тысячи лет показывает, что это возможно в долгосрочной перспективе и перед лицом враждебных местных условий. Как следует из комментария Уильяма Пфаффа, процитированного в начале этой главы, исторически неверно думать, что верность земле своих отцов, patria, обязательно влечет за собой верность институту, напоминающему национальное государство.

Джеффри Паркер и Лесли М. Смит делают это еще более очевидным в книге Общий кризис XVII века, показывая, что то, что кажется примерами национализма раннего Нового времени, чаще всего является примером защиты патриотами гораздо более узкого патриотизма – часто против посягательств государства. Они пишут: "Слишком часто мнимая верность национальной общности при проверке оказывается пустышкой. Сама patria по крайней мере с такой же вероятностью будет родным городом или провинцией, как и вся нация".

Как доходчиво объясняет Джек Уэзерфорд в книге Дикари и цивилизация, появление печатного станка, первой технологии массового производства, имело драматические последствия для создания политики с ее требованиями верности более широкому национальному государству. К 1500 году в разных уголках Европы работали печатные станки, "и они напечатали в общей сложности около 20 миллионов книг". Первой печатной книгой Гутенберга было издание Библии на латыни. За ним последовали издания других популярных средневековых книг на латыни. Как объясняет Уэзерфорд, печатание пошло в направлении, которое разрушило ранние ожидания, что доступность текстов приведет к распространению использования латыни и даже греческого языка. Напротив. Было две важные причины, по которым печатный станок не способствовал расширению использования латыни. Во-первых, печатный станок был технологией массового производства. Как отмечает Бенедикт Андерсон, "если рукописные знания были скудными и заумными, то печатные знания жили благодаря воспроизводимости и распространению". В 1500 году очень немногие европейцы владели несколькими языками. Это означало, что аудитория произведений на латыни не была массовой. Подавляющее большинство, которое было моноглотами, составляло гораздо больший рынок потенциальных читателей. Более того, то, что было верно в отношении читателей, еще более верно в отношении писателей. Издателям нужна была продукция для продажи.

Поскольку современных авторов пятнадцатого или шестнадцатого веков, которые могли бы написать удовлетворительные новые произведения на латыни, было немного, издатели были вынуждены в силу рыночной необходимости публиковать произведения на просторечии. Таким образом, книгопечатание помогло разделить Европу на языковые подгруппы. Этому способствовало не только издание новых произведений, которые утвердили самобытность новых языков, таких как испанский и итальянский, но и принятие характерных шрифтов, таких как римский, курсив и тяжелый готический шрифт, который был характерен для немецких изданий вплоть до начала двадцатого века. Новое просторечное издательство, которое Андерсон называет "печатным капитализмом", было очень успешным. В частности, печатный станок придал ереси тот решительный импульс, который мы ожидаем для денационализации личности благодаря Интернету. В частности, Лютер стал "первым известным автором бестселлеров". Или, говоря иначе, первым писателем, который мог "продавать" свои новые книги на основе своего имени. Удивительно, но труды Лютера составили "не менее трети всех книг, проданных на немецком языке в период с 1518 по 1525 год". Во многих отношениях новые технологии информационного века будут отчасти противостоять мегаполитическому влиянию технологии XV века, печатного станка, стимулируя и поддерживая рост национальных государств. Всемирная паутина создает коммерческую площадку с глобальным языком – английским. Со временем он будет усилен программным обеспечением синхронного перевода, что сделает почти каждого человека фактически многоязычным и поможет денационализировать язык и воображение. Как технология печатного станка подорвала верность доминирующему институту Средневековья – Святой Матери-Церкви, так и мы ожидаем, что новые коммуникационные технологии информационного века подорвут авторитет государства-няни. Со временем почти каждая область станет многоязычной. Местные диалекты будут приобретать все большее значение. Пропаганда из центра потеряет большую часть своей согласованности, поскольку иммигранты и носители языков меньшинств будут смелее сопротивляться ассимиляции в нацию.

ВОЕННЫЙ МИСТИЦИЗМ

Нации не являются объективными сообществами в том же смысле, в каком, например, объективны "группы охотников-собирателей", они созданы из мистики, вдохновленной устаревшим военным императивом, а именно императивом связывать каждого человека, живущего на территории, чувством идентичности, которое можно сделать более важным, чем сама жизнь. Как отметил Канторович, не случайно, что "в определенный момент истории государство в абстракции или государство как корпорация предстало как корпус мистицизма и что смерть для этого нового мистического тела оказалась равной по ценности смерти крестоносца за дело Божье!"

В этом смысле национальное государство может быть понято как мистическая конструкция. Однако, как отмечает Биллиг, национализм – это "банальная мистика, которая настолько банальна, что вся мистика, кажется, давно испарилась". Оно "привязывает ‘нас’ к родине – тому особому месту, которое больше, чем просто место, больше, чем просто геофизическая область. При всем этом родина выглядит уютной, не вызывающей сомнений, и, если представится случай, стоящей цены жертвы. А мужчины, в частности, получают свои особые, насыщенные удовольствием напоминания о возможностях самопожертвования". Воображаемая связь между нацией и домом продолжает подчеркиваться националистами при каждом удобном случае. Как предполагает Биллиг, нация "представляется как домашнее пространство, уютное в своих границах, защищенное от опасного внешнего мира. И ‘мы’, нация внутри родины, можем так легко представить ‘себя’ как некую семью".

Клише национализма, которые неустанно и регулярно повторяются, включают в себя множество банальных метафор родства и идентичности. Они ассоциируют нацию с чувством "всеобщей пригодности", мощным мотивом для альтруизма и самопожертвования.

“То, что жертвенный альтруизм существует у социальных насекомых, других нечеловеческих животных и людей, подразумевает, что максимизация собственных интересов не может быть определена исключительно в терминах желаний и потребностей отдельного организма. Действительно, наличие альтруизма, особенно по отношению к родственникам, потребовало полного переосмысления традиционных представлений о выживании сильнейших в биологических науках. Это привело к растущему убеждению, что естественный отбор в конечном итоге не действует на человека".

— Р. ПОЛ ШОУ И ЮВА ВОНГ

НАЦИОНАЛИЗМ И ИНКЛЮЗИВНАЯ ГИМНАСТИКА

Основное внимание в этой книге мы уделяем объективным "мегаполитическим" факторам, которые изменяют издержки и вознаграждения человеческого выбора. Основная предпосылка, на которой основывается предсказательная сила анализа, заключается в том, что люди будут искать вознаграждения и избегать затрат. Это неотъемлемая истина того, что Чарльз Дарвин назвал "экономикой природы". Но это не вся правда. Простая оптимизация вознаграждения не объясняет всего в жизни. Однако она освещает две из трех основных форм человеческой социальности, обозначенных Пьером Ван Ден Берге как "взаимность и принуждение". Под "взаимностью" Ван Ден Берге подразумевает "сотрудничество ради взаимной выгоды". Наиболее сложными и далеко идущими примерами взаимности являются рыночные взаимодействия: торговля, покупка, продажа, производство и другие виды экономической деятельности. "Принуждение – это использование силы для получения односторонней выгоды, то есть для целей внутривидового паразитизма или хищничества". Как мы исследовали в этом томе и двух предыдущих книгах, мы считаем, что принуждение является важнейшим элементом человеческого общества, более значительным, чем обычно признается. Принуждение помогает определить безопасность собственности и ограничивает способность людей вступать во взаимовыгодное сотрудничество.

Принуждение лежит в основе любой политики. Третьим элементом в типологии человеческой социальности Ван Ден Берге является "выбор родственников", кооперативное поведение, которое животные осуществляют со своими родственниками. Родственный отбор, который более подробно описан ниже, также является важнейшей чертой "экономики природы". Как написал Джек Хиршлейфер, "возрождение дарвиновской теории эволюционного отбора в применении к проблемам социального поведения, которое стало известно как социобиология", имеет "отчетливо выраженный экономический аспект". Рассматривая все царство жизни, социобиология пытается найти общие законы, определяющие многообразные формы ассоциаций между организмами. Например, почему мы иногда наблюдаем секс и семью, иногда секс без семьи, иногда ни секс, ни семью? Почему одни животные собираются в стаи, а другие остаются одиночными? Почему в группах мы иногда наблюдаем иерархические модели доминирования, а иногда нет? Почему организмы одних видов делят территории, а других – нет? Что определяет бескорыстие социальных насекомых, и почему эта модель так редко встречается в природе? Когда мы видим, что ресурсы распределяются мирным путем, а когда с помощью насилия? Эти вопросы задаются и на них даются ответы в узнаваемых экономических терминах. Социобиологи задаются вопросом, каковы чистые преимущества наблюдаемых моделей ассоциаций для организмов, демонстрирующих их, и каковы механизмы, благодаря которым эти модели сохраняются в состояниях социального равновесия. Возможно, именно это утверждение экономической и поведенческой преемственности между человеком и другими формами жизни (названное одним недоброжелателем "генетическим капитализмом") объясняет враждебное отношение некоторых идеологов к социобиологии.

Мы вводим социобиологию в наш анализ национализма, потому что она позволяет взглянуть на аспекты человеческой природы, которые способствуют систематическому принуждению. Мы согласны с естествоиспытателем Коном Таджем, автором Время до истории, что прежде чем мы сможем понять нынешний мир, а тем более получить представление о грядущем, нам необходимо понять предисловие к истории. Это означает, что мы должны "взглянуть на себя в масштабе времени". Тадж напоминает нам, "что под поверхностными толчками нашей жизни действуют гораздо более глубокие и мощные силы, которые в конечном итоге влияют на всех нас и всех наших собратьев”… Мы подозреваем, что среди "этих более глубоких и мощных сил" есть генетически обусловленный мотивационный компонент, лежащий в основе национализма. Как отмечает Хиршлейфер, перефразируя Адама Смита и Р. Х. Коуза, "человеческие желания в конечном счете являются адаптивными реакциями, сформированными биологической природой человека и его положением на земле". В большинстве дискуссий о национализме на первый план выходят явно биологические аллюзии. Даже в Соединенных Штатах, многонациональной нации, правительство олицетворяется в семейных терминах как "дядя Сэм".

Биологическое наследование

Короче говоря, природа человека, происхождение видов и их развитие путем естественного отбора – это элементы, которые необходимо учитывать в понимании продолжающейся эволюции человеческого общества. В данном случае мы рассматриваем возможную реакцию человека на новые обстоятельства, вызванные информационными технологиями. В частности, мы уделяем особое внимание реакции на появление киберэкономики и ее многочисленные последствия, включая возникновение экономического неравенства, более выраженного, чем все, что наблюдалось в прошлом. Ключи, по крайней мере, к некоторым из ожидаемых реакций лежат в нашей генетической наследственности.

Когда образуется новый вид, он не выбрасывает всю ДНК, которую он нес в своей предыдущей форме, а добавляет к ней. Вся разница между человеком и шимпанзе содержится менее чем в 2% ДНК каждого вида; чуть более 98% их ДНК являются общими для обоих видов, и некоторые из них можно проследить до очень примитивных ранних организмов, находящихся далеко внизу исторической цепи развития.

ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ИНЕРТНОСТЬ

Человеческие культуры аналогичным образом содержат элементы, которые являются универсальными, некоторые из них действительно унаследованы от дочеловеческих предков. Как мы ищем пищу, как спариваемся, как создаем семьи, как общаемся с чужими группами, как защищаемся – все это сложная смесь инстинкта и культуры, имеющая очень примитивные корни. Все они также способны к современным адаптациям, например, к тем, которые характерны для национального государства в современный период. Если мы будем думать о культурах таким образом, то увидим, что они параллельны генетическому развитию. Три больших различия заключаются в том, что культуры передаются по информационной цепи между людьми, а не по генетической цепи между поколениями; они могут в некоторой степени – возможно, в меньшей, чем мы думаем, – быть изменены сознательными разумными действиями; они меняются в зависимости от преобладающей среды затрат и вознаграждений, которая мутирует гораздо быстрее, чем генетические изменения. Физически мы очень похожи на наших предков тридцатитысячелетней давности, но в культурном плане мы ушли от них довольно далеко.

Эволюционные модели

Существуют две биологические модели того, как эволюционируют виды. Научная ортодоксия – это неодарвинизм. Случайные генетические изменения порождают различные физические формы. Большинство этих форм не имеют преимуществ для выживания, как, например, черный дрозд-альбинос, и они вымирают. Небольшое их количество полезно для выживания и распространяется по виду. В этой теории еще много трудностей, которые могут быть решены учеными в следующем столетии, но случайность и выживание благоприятных адаптаций являются современной научной ортодоксией и обладают определенной объяснительной силой. Альтернативой является некий вариант теории французского философа начала двадцатого века Анри Бергсона, который считал, что у природы есть некая неслучайная творческая цель, разумная сила, ищущая решения. Эта концепция нашла отклик в работах таких современных авторитетов, как Дэвид Лейзер и Стивен Джей Гулд, которые подчеркивали, что генетические вариации не просто случайны, а демонстрируют определенные склонности. Это не креационизм в его строгом библейском понимании, но он избегает многих проблем ортодоксального дарвинизма.

"Большим теоретическим вкладом социобиологии стало расширение концепции пригодности до "инклюзивной пригодности". Действительно, животное может дублировать свои гены непосредственно через собственное размножение или косвенно через размножение родственников, с которыми оно имеет общие гены в определенных пропорциях. Поэтому можно ожидать, что животные будут вести себя кооперативно и тем самым повышать приспособленность друг друга в той степени, в которой они генетически связаны. Это то, что подразумевается под родственным отбором. Животные, короче говоря, непотичны, т.е. они предпочитают родственников неродственникам, а близких родственников дальним. Это может происходить сознательно, как у людей, или, чаще всего, бессознательно".

— ПЬЕР ВАН ДЕН БЕРГЕ

ГЕНЕТИЧЕСКИ ОБУСЛОВЛЕННЫЕ МОТИВАЦИОННЫЕ ФАКТОРЫ

Биологический взгляд на поведение человека был усилен введением концепции "всеохватывающей пригодности" в 1963 году В. Д. Гамильтоном в работе Эволюция альтруистического поведения. Гамильтон признал, что хотя люди в основе своей склонны к самоориентированному поведению, они также время от времени совершают акты альтруизма или самопожертвования, которые не приносят очевидных выгод с точки зрения жизни индивидуума. Гамильтон попытался примирить эти очевидные противоречия, утверждая, что фундаментальной максимизирующей единицей является не отдельный организм, а ген. Особи любого вида будут стремиться максимизировать не только свое личное благополучие, но и то, что Гамильтон назвал "всеохватывающей приспособленностью". Он утверждал, что "инклюзивная приспособленность" включает в себя не только личное выживание в дарвиновском смысле, но и улучшение воспроизводства и выживания близких родственников, имеющих одинаковые гены. Тезис Гамильтона о "всеохватывающей пригодности" помогает пролить свет на многие другие любопытные особенности человеческих обществ, включая аспекты политики в национальных государствах.

Альтруизм: Ошибочное название или ископаемый родственный отбор?

По словам Ван Ден Берге, "альтруизм, направленный в основном на родственников, особенно на близких родственников, по сути, является неправильным термином. Он представляет собой высшую степень генетического эгоизма. Это всего лишь слепое выражение всеохватывающей максимизации приспособленности". Однако это не означает, что альтруизм не существует в отсутствие тесных генетических отношений, о которых говорят Гамильтон и Ван Ден Берге. Неопределенность, вносимая тем фактом, что люди размножаются половым путем, а не путем бесполого клонирования, практически гарантирует, что склонность к "всесторонней максимизации приспособленности" будет стимулировать большое количество "альтруизма", возвращающегося на пользу аллелям, отличным от "эгоистичного гена". Во-первых, всегда существует вероятность того, что некоторые люди, предпринимающие действия по оказанию помощи, могут делать это, ошибочно полагая, что они помогают близким родственникам. Отец, совершающий жертвенное действие ради своего потомства, может на самом деле не быть родоначальником, а только думать, что он им является*. Это не просто тема для мыльных опер, это иллюстрация первобытной загадки, что выживание "эгоистичных генов", вероятно, облегчается, если каждый кажущийся отец ведет себя так, как будто он действительно является отцом, даже если есть вероятность, что он им не является.

Однако, как отмечает Хиршлейфер, многие парадоксы "альтруизма" – это семантическая путаница, которая часто сбивает с толку или вводит в заблуждение людей, заставляя их терять из виду контекст конкуренции, в котором "помощь" может дать преимущество для выживания: "Чтобы стратегия альтруизма была жизнеспособной в конкуренции с неальтруизмом, альтруизм должен способствовать самосохранению больше, чем неальтруизм, и поэтому он не может быть альтруизмом. Всех этих путаниц можно избежать, если отказаться от термина "альтруизм" и вместо этого спросить: Каковы детерминанты совершенно объективного явления, которое можно назвать помощью?"

Этот вопрос, возможно, наиболее интересен в случае "родственной помощи". Основная формулировка Гамильтона о всеохватывающей пригодности включала биологический анализ затрат и выгод, в котором особь или "ген, контролирующий помогающее поведение", оценивает выживание идентичной копии себя в равной степени с собственным выживанием.

Поэтому готовность к оказанию помощи, не говоря уже о самопожертвовании, варьируется в зависимости от вероятности того, что у другого человека есть идентичный ген. "В частности, ген родственной помощи предписывает человеку (при прочих равных условиях) отдать свою жизнь, если он может таким образом спасти двух братьев и сестер, четырех сводных братьев и сестер, восемь двоюродных братьев и сестер и т.д.".

*Та же логика, конечно, применима и к сыну или дочери, которые жертвуют ради тех, кого они считают своими братьями и сестрами, но это не так.

ВЕРОЯТНОСТНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИНКЛЮЗИВНОЙ ПРИГОДНОСТИ

Хотя эта биология в принципе кажется понятной, при ближайшем рассмотрении она скрывает ряд трудностей. Например, тот факт, что братья, сестры или дети с 50% вероятностью разделяют идентичный ген, по строгой логике не означает, что он действительно выражен у них. Каждый человек несет два набора каждого гена – один от отца и один от матери. Но это, конечно, означает, что только половина генов, носителями которых являются отдельные родители, обязательно присутствует в потомстве. Кроме того, всегда существует риск мутации при воспроизводстве, что, как бы маловероятно это ни было, снижает определенность генетического анализа затрат и выгод. Так что если метафора "гена как оптимизатора" воспринимается серьезно, то случай с отцом, который не является родоначальником, – лишь наиболее яркий пример более широкой проблемы. Если выживание "эгоистичного гена" действительно оптимизируется за счет жертвования близкими родственниками, то любая возможность, приводящая к замене другого аллеля на идентичную копию "эгоистичного гена", может считаться одним из тех замысловатых трюков, которые мать-природа разыгрывает сама с собой.

Неопределенные последствия

Поэтому альтруизм, направленный на родственников, сопряжен с проблемами. Для "эгоистичного гена" существует не только проблема вероятности того, что явные родственники его носителя могут на самом деле не разделять его идентичные копии. Существует также сложность определения в условиях неопределенности, действительно ли тот или иной жест самопожертвования принесет пользу в первую очередь родственникам, а не другим. (Жертвенность, которая в первую очередь приносит пользу другим, может нанести вред инклюзивной приспособленности эгоистичного гена, уменьшая вероятность того, что он будет представлен в последующих популяциях). Рассмотрим ужасный пример, навеянный случившимся в период написания этой книги. Предположим, родители из Данблейна, Шотландия, узнали, что вооруженный безумец направляется в местную школу с явным намерением причинить вред. Действуя мгновенно, он или она может предпринять героический, но, возможно, обреченный жест противостояния сумасшедшему и тем самым, возможно, спасти своих детей в школе.

А может, и нет.

Даже безжалостный сумасшедший, намеревающийся убить каждого ребенка на планете, будет ограничен в возможностях причинить вред, прежде чем у него закончатся боеприпасы или он будет обезврежен другими.

Если бы пожертвовавший собой родитель решил не вмешиваться, скорее всего, его дети выжили бы в любом случае, как и большинство детей в школе. Весь вред, который предотвратил бы галантный акт самопожертвования, вероятно, в противном случае выпал бы на долю чужих детей. Таким образом, рискуя своей жизнью, в первую очередь ради чужих детей, отец или мать, о которых идет речь, могли фактически снизить свою "всеохватывающую пригодность". Лишив всех своих детей одного из родителей, он, вероятно, оставил бы этих детей в худшем положении в дарвиновской борьбе.

Хотя это, конечно, натянутый пример, он также реалистичен. Это отражает тот факт, что в жизни существует бесчисленное множество обстоятельств, при которых большие или маленькие акты помощи оказывают благотворное влияние. Во многих случаях непосредственных бенефициаров таких действий нелегко изолировать от близких родственников. И по иронии судьбы, как мы рассмотрим ниже, это может быть частью преимущества для выживания, которое позволило людям с менее дискриминационными генами помощи пережить все тысячелетия неприятностей до настоящего времени.

Альтруизм и генетическая инерция

Если, как мы считаем, тезис об "эгоистичном гене" является точным приближением к тому, что мотивирует человеческие действия, было бы слишком просто предположить, что порождаемое им помогающее или жертвенное поведение может действовать узко и исключительно на благо реальных родственников.

Несовершенное знание делает различение родственников в некоторых обстоятельствах неопределенным искусством.

И даже если предположить, что родственные связи известны, фактическое представительство любого данного "эгоистичного гена" в популяции родственников не может быть установлено как нечто большее, чем вопрос вероятности. До недавнего времени было невозможно выделить реальные генетические маркеры среди людей. И мы все еще далеки от того, чтобы практически различать, кто из ближайших родственников действительно выражает тот или иной "эгоистичный ген", оптимизирующий его выживание. Кроме того, более сложным является ограничение льгот родственниками, а не другими людьми.

Более того, из опыта также очевидно, что люди иногда направляют свои "инстинкты воспитания" на благо неродственников, если соответствующие родственники недоступны.

Наиболее ярким примером этого является поведение родителей по отношению к приемным детям или даже поведение некоторых людей, обычно бездетных, по отношению к своим домашним животным. Не редки случаи, когда такие люди идут на серьезные травмы и даже смерть, спасая кошек, застрявших на дереве. Безусловно, в каждый конкретный год немалое число людей погибает в результате несчастных случаев в семье, спровоцированных домашними животными, оказавшимися в опасности. То, что верно в отношении домашних животных, еще более верно в отношении приемных детей. Конечно, не будет лишним сказать, что родители приемных детей часто относятся к ним "как к родным", тем самым придавая понятию "родственный отбор" другое значение.

Такие случаи не дискредитируют теорию "эгоистичного гена" так сильно, как хотелось бы некоторым критикам. Напротив. Мы видим примеры поведения людей, которые ведут себя "как будто" жертвуя близкими родственниками, чтобы улучшить свою собственную всеохватывающую приспособленность, как примеры "генетической инерции". Другими словами, они отражают факт, отмеченный Говардом Марголисом в книге Эгоизм, альтруизм и рациональность, что "человеческое общество менялось быстрее", чем генетический макет человека. Поэтому люди продолжают вести себя "практически так же, как если бы они жили в небольшой группе охотников-собирателей".

Важнейшей характеристикой таких групп было, по словам Ван Ден Берге, то, что они представляли собой небольшие размножающиеся популяции из нескольких сотен особей.

Члены племени, хотя и подразделялись на более мелкие родственные группы, воспринимали себя как единый народ, уединенный от внешнего мира и связанный паутиной родства и брака, что фактически превращало племя в суперсемью. Высокий уровень инбридинга (от английского глагола to breed – разводить, прим. пер.) гарантировал, что большинство супругов также были родственниками.

Короче говоря, на протяжении всего существования человечества до появления сельского хозяйства этнические группы были "инбридинговыми суперсемьями". Учитывая это прошлое отождествление семьи и ингруппы, вполне может существовать генетически обусловленная тенденция относиться к ингруппе как к родственникам. Легко представить, что такое поведение могло иметь ценность для выживания в прошлом, когда каждый член "инбридинговой суперсемьи" был родственником. Как предполагает Марголис, легко представить, что для "таких небольших групп охотников-собирателей, тесно связанных между собой, всеохватывающий эгоизм (помимо любой перспективы взаимности или мести) сам по себе будет поддерживать меру приверженности групповым интересам". Тогда можно утверждать, что некоторая тенденция к групповой мотивации сохраняется в виде ископаемого родственного альтруизма.

Другими словами, поскольку мы сохранили генетический состав охотников-собирателей, наше поведение по отношению к группам отражает тот вид "альтруизма", который, как можно ожидать, оптимизирует успех выживания групп, состоящих из "инбридинговых суперсемей". Предположительно, как считает Марголис, эта тенденция к групповому поведению, возникшая в результате "ископаемого родственного альтруизма" или генетической инерции, способствовала выживанию Homo sapiens, "в то время как другие гуманоидные виды вымерли".

Эпигенез

Мы рассматриваем такое поведение как яркий пример "эпигенеза", или тенденции генетически обусловленных мотивационных факторов врожденно склонять человека к предпочтению одних вариантов выбора перед другими. Другими словами, человеческий разум – это не tabula rasa, или чистая доска, а жесткий диск с заранее подключенными схемами, которые делают определенные реакции более легко усваиваемыми и привлекательными, чем другие. Таким образом, утверждение о том, что разум склонен мыслить в терминах внешней группы, которая вызывает вражду или враждебность, и внутренней группы, к которой человек испытывает большую дружбу или лояльность, обычно свойственную родственникам. Эта эпигенетическая тенденция вести себя с ингруппой так, как если бы она состояла из близких родственников, создает уязвимость для манипуляций, которая обычно используется националистами для привлечения жертвенной поддержки государства. В этом смысле неслучайно, что националистическая пропаганда повсеместно облекается в лексику родства.

"Голосом пушек тревожных прекрасная Франция призывает своих детей встать. Солдаты вокруг поднимают штыки. Вперед и вперед, плачет вдали наша мать".

— РЕЧЕВКА ФРАНЦУЗСКИХ СОЛДАТ

Болезненное родство

Рассмотрим сильную тенденцию политиков повсюду описывать государство в терминах, заимствованных из родственных отношений. Нация – это "наше отечество" или "наша родина". Ее граждане – это "мы", "члены семьи", наши "братья и сестры".

Тот факт, что такие разные в культурном отношении государства, как Франция, Китай и Египет, используют подобные сходства, является не риторическим совпадением, как нам кажется, а ярким примером "эпигенеза" или тенденции генетически обусловленных мотивационных факторов врожденно склонять человека к определенному выбору.

Как происходит эпигенез? Механизм идентификации, используемый для обеспечения эмоциональной лояльности к национальному государству, использует различные приспособления, которые в первобытном прошлом были бы маркерами родства, "чтобы связать всеобъемлющие заботы индивида о пригодности" с интересами государства. Например, Шоу и Вонг уделяют внимание пяти средствам идентификации, используемым современными национальными государствами для мобилизации своего населения против чужих групп. К ним относятся:

1) общий язык

2) общая родина

3) общие фенотипические характеристики

4) общее религиозное наследие

5) вера в общее происхождение.

Такие характеристики, конечно, отличали бы этническую группу ядра в первобытном прошлом. Привлекательность национализма во многом объясняется тем, как эти средства идентификации были приняты и облечены в язык родства, как показано в цитированном выше песнопении французских солдат. Такие мобилизационные устройства, в которых государство называется "отечеством" или "родиной", распространены во всем мире, потому что они работают.

Генетический учет

О воображаемом характере этих родственных связей с точки зрения государства свидетельствует тот факт, что они не обладают ни одной из степеней изменчивости, характерных для реального родства. Даже в расширенных семьях, где все являются родственниками, не все являются родственниками в одинаковой степени. Родители, братья и сестры – самые близкие родственники, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сестры – менее близкие, а дальние, целующиеся кузены настолько далеки, что вероятность наличия у них общего гена едва ли больше, чем у совершенно незнакомых людей. Мужья и жены, как правило, больше не связаны тесными узами родства, как это было в каменном веке. В любом случае, все фактическое родство можно определить в математических терминах как "коэффициент родства", который Гамильтон рассчитывает как меру генетического перекрытия. Напротив, национальная "семья" воображается полностью и эластично совпадающей с территориальными размерами государства. Национальность распространяется равномерно, как жидкость, в каждую щель в строго определенных границах. Бенедикт Андерсон пишет: "В современной концепции государственный суверенитет полностью, плоско и равномерно действует на каждом квадратном сантиметре юридически демаркированной территории".

И, конечно, когда речь идет о жертве ради государства, коэффициент мнимого родства всегда равен единице.

Такое отождествление инклюзивной пригодности с национальным государством интересно, поскольку оно может помочь определить предрасположенность людей приветствовать или сопротивляться изменениям нового тысячелетия. Как мы исследовали ранее, до наступления информационной эпохи все типы общества были основаны на территориальном принципе. Они либо формировались вокруг домашней территории ядра этнической группы, либо, как в случае с национальным государством, использовали те же мотивы групповой солидарности для мобилизации сил для защиты местной территории от чужаков. В каждом случае враг боялся именно чужака, находящегося за пределами своей непосредственной территории. Учитывая предположения об отборе родственников в первобытном прошлом, это имело смысл.

Когда человечество возникло в своей нынешней генетической форме, члены племени были близкими родственниками.

Они были членами этнической группы ядра, "инбридинговой суперсемьи". Более того, учитывая императивы родственного отбора, у человека действительно была практическая экономическая причина отождествлять процветание и выживание ближайших родственников с процветанием и выживанием своего племени, или суперсемьи. Процветание члена племени охотников-собирателей действительно зависело от успеха всего племени. Не существовало ни независимой собственности, ни какого-либо способа, которым отдельный человек или семья могли надеяться на выживание и процветание в отрыве от племени. Это сильно увязывает собственные интересы индивида с интересами группы. По словам Хиршлейфера, "в той мере, в какой члены группы разделяют общую судьбу или результат, помощь друг другу становится самопомощью".

"Очевидно, что первобытный человек – а людей Лаведу можно рассматривать как представителей сотен подобных народов – считает нормой общество, в котором в любой момент времени положение каждого равно".

 — ГЕЛЬМУТ ШОК

Новые обстоятельства, старые гены

Сейчас микротехнологии способствуют созданию условий, сильно отличающихся от тех, к которым мы были генетически предрасположены условиями каменного века.

Информационные технологии создают экономическое неравенство, масштабы которого выходят за пределы того, что испытывали наши предки в каменном веке, где царило полное равноправие.

Информационные технологии также создают надтерриториальные активы, которые помогут подорвать воплощение ингруппы, национального государства. Как ни странно, эти новые киберактивы, вероятно, будут иметь более высокую стоимость именно потому, что они созданы вдали от дома. Тем более, если произойдет обратная реакция, подобная той, которую мы ожидаем против экономического неравенства, возникающего в результате все большего проникновения информационных технологий в богатых индустриальных странах. Этот факт, как правило, повышает ценность активов, находящихся на большом расстоянии. Они не только меньше подвержены зависти, но и с большей вероятностью окажутся вне досягаемости самой хищной группы, с которой приходится иметь дело индивидууму – его собственного национального государства.

Дисэкономика природы и национализм

Возможно, в знак важности эпигенеза в формировании мировоззрения так мало внимания уделяется иронии внутригрупповой идентификации в современном национальном государстве. Логика насилия в современный период, как правило, сбивает с толку тот самый импульс, который породил тенденцию отождествлять пригодность с ингруппой в первую очередь. Почему? Потому что вместо того, чтобы способствовать выживанию и процветанию ближайших родственников во враждебном мире, идентификация "всеохватывающего соответствия" индивида с национальной ингруппой снижает ценность любого акта самопожертвования, который индивид мог бы совершить, до уровня незначительности для его родственников. Типичное современное национальное государство просто слишком велико, чтобы обеспечить статистически значимый "коэффициент родства" между индивидуумом и другими гражданами нации, претендующей на него. Мало того, что доля близких родственников в ингруппе резко сократилась с почти единицы в каменном веке до едва заметного химического следа в двадцатом веке; "коэффициент родства" между отдельным гражданином и остальными членами нации в большинстве случаев не был бы значительно выше, чем у всего человечества. Внутренняя группа с десятками миллионов или даже сотнями миллионов (или, в случае китайцев, более чем миллиардом членов) становится настолько гигантской, что размывает инклюзивный фитнес-эффект любой жертвы или выгоды до масштабов плевка в океане. Таким образом, по строгой логике, современный националист, в отличие от охотника-собирателя каменного века, не может разумно ожидать, что какой-либо жест самопожертвования или помощи своей "внутренней группе" может значимо улучшить перспективы выживания его семьи.

Несмотря на то, что национальные экономики стали основными единицами счета, в которых измерялось благосостояние в современную эпоху, самым большим препятствием на пути к успеху талантливого индивида, а значит и его родственников, стало бремя, налагаемое во имя нации, самой ингруппы. По крайней мере, это было верно для тех, кто в первую очередь был вовлечен во взаимную, а не принудительную социальную жизнь, чтобы вновь обратиться к категориям человеческого поведения Ван Ден Берга.

Логика национального государства предполагает, что конечная цена гражданства – это жертвы и смерть. Как заметила Джейн Бетке Элштайн, национальные государства воспитывают граждан скорее для самопожертвования, чем для агрессии: "Молодой человек идет на войну не столько убивать, сколько умирать, чтобы пожертвовать своим конкретным телом ради большого тела, тела политического".

Импульс к самопожертвованию не менее активен, когда речь идет о налогоплательщике. Уплата налогов, как и ношение оружия, – это обязанность, а не обмен, в котором человек отказывается от денег, чтобы получить какой-то товар или услугу равной или большей ценности. Это признается в обыденной речи. Люди говорят о "налоговом бремени", как они не говорят о "продовольственном бремени" при покупке продуктов питания, или "автомобильном бремени" при покупке автомобиля, или "отпускном бремени" при путешествии, именно потому, что коммерческие покупки, как правило, являются честным обменом. В противном случае покупатели не стали бы их производить.

В этом отношении национализм показывает, как эпигенез может обратить вспять логику дарвиновской "экономики природы". Национальное государство облегчает систематическое, основанное на территориальной принадлежности хищничество. В отличие от ситуации, с которой сталкивались охотники-собиратели в каменном веке, главным паразитом и хищником для человека в конце двадцатого века, скорее всего, будет не "чужак", иностранный враг, а предполагаемое воплощение "внутренней группы", местное национальное государство. Таким образом, главное преимущество, которое дает появление активов, выходящих за рамки территориальности в информационную эпоху, заключается именно в том, что такие активы могут быть размещены вне досягаемости систематического принуждения, мобилизованного местным национальным государством, на территории которого проживал потенциальный суверенный индивид.

Если наша точка зрения верна, микротехнологии сделают технически возможным для отдельных людей в значительной степени освободиться от тягот подчиненного гражданства. В новом "виртуальном городе" они будут внегосударственными суверенами над самими собой, а не подданными, обязанными подчиняться по контракту или частному договору, что больше напоминает досовременную Европу, где купцы заключали торговые договоры и хартии, чтобы защитить себя "от произвольного захвата собственности" и получить "освобождение от сеньориального права". В киберкультуре успешные люди получат освобождение от обязанностей гражданства, вытекающих из случайности рождения. Они больше не будут склонны считать себя в первую очередь британцами или американцами. Это будут вненациональные жители всего мира, которые просто проживают в одном или нескольких его населенных пунктах.

КИБЕРЭКОНОМИКА И НАШЕ ГЕНЕТИЧЕСКОЕ НАСЛЕДСТВО

Загвоздка, однако, заключается в том, что это технологическое чудо и вытекающее из него экономическое чудо – избавление от тирании места – зависит от готовности людей доверить большую часть своего богатства и будущего незнакомым людям. При строгом генетическом учете, конечно, эти чужаки не обязательно будут менее генетически близки, чем большинство наших "сограждан", от которых в последние века мы были вынуждены зависеть.

Вопрос в том, являются ли порочные результаты внутригрупповой дружбы в случае национального государства негативными или позитивными показателями для киберэкономики. Будут ли "оставшиеся позади", которым грозит потеря выгод от принудительного перераспределения, относиться к смерти национального государства так, как если бы это было нападением на родственников? Первая четверть века нового тысячелетия покажет это. Эмоциональные реакции могут быть сложными. Тот факт, что миллионы людей отдали свои жизни, сражаясь за национальные государства в двадцатом веке, является ярким свидетельством силы эпигенов. Это показывает, что многие действительно считали выживание своих народов вопросом жизни и смерти. Вопрос в том, перенесется ли это отношение в новую эпоху с другими мегаполитическими императивами.

Тот факт, что генетически обусловленное самопожертвование во имя национального государства часто противоречит эволюционной цели родственного отбора, также говорит о том, что люди достаточно адаптивны, чтобы приспособиться ко многим обстоятельствам, для которых мы не были генетически запрограммированы в условиях каменного века. Как уточняет Тадж, описывая "чрезвычайную обобщенность" человеческих существ: "Мы – животный эквивалент машины Тьюринга: универсальное устройство, которое можно приспособить к любой задаче".

Какая тенденция выйдет на поверхность в грядущем кризисе переходного периода? Возможно, и та, и другая.

Коммерциализация суверенитета сама по себе зависит от готовности сотен тысяч суверенных лиц и многих миллионов других лиц разместить свои активы в "Первом банке, расположенном нигде", чтобы обеспечить себе иммунитет от прямого принуждения. Этот вид доверия не имеет очевидного аналога в первобытном прошлом. В каменном веке было мало имущества. Те, что существовали, находились под контролем племени, "размножающейся суперсемьи", которая параноидально относилась к чужакам. Однако, несмотря на эволюционную новизну киберэкономики, она дает людям возможность выразить наше самое новое генетическое наследство – интеллект, сопутствующий нашему огромному мозгу. Представители информационной элиты, безусловно, будут достаточно умны, чтобы распознать хорошее, когда они его увидят.

Кроме того, создание активов, которые в значительной степени не подвержены хищничеству, на практике должно повысить "инклюзивную пригодность" суверенных индивидов.

Хотя экономическая логика участия в киберэкономике переворачивает с ног на голову рациональные принципы национального государства, она убедительна, особенно для людей с высокой квалификацией.

Для того чтобы оптимизировать свои преимущества при выборе юрисдикций, люди должны быть готовы покинуть национальное государство и доверить свою личную защиту сотрудникам службы безопасности, мотивированным в основном рыночными стимулами в регионах, которые могут быть удалены от мест, где они родились и выросли. Это означает значительное преимущество многоязычия и космополитизма, а не джингоизма в культуре. И это также подразумевает, что каждый, кто серьезно настроен реализовать освободительный потенциал киберэкономики для себя и своей семьи, должен начать добиваться расположения в нескольких юрисдикциях, помимо той, в которой он проживал в течение своей основной деловой карьеры. Для получения более подробной информации см. наше обсуждение стратегий достижения независимости в приложениях.

Подлинное родство

Новое вненациональное понимание мира и новый способ определения своего места в нем могут изменить привычки человеческой культуры, если не наши врожденные склонности.

Новое вненациональное уравнение идентичности, которое мы ожидаем увидеть в новом тысячелетии, может сделать адаптацию к новому миру более легкой, чем может показаться на первый взгляд. В отличие от национальности, новые идентичности не будут продуктом систематического принуждения, которое сделало национальные государства и систему национальных государств универсальными в двадцатом веке. В грядущей новой эпохе сообщества и союзы не будут ограничены территориально.

Идентификация будет более точно направлена на подлинное родство, общие интересы или реальное родство, а не на фиктивное родство гражданства, которое так неустанно пропагандируется в традиционной политике. Защита будет организована новыми способами, не имеющими аналога в наборе землемера для демаркации территориальных границ. Активы все чаще будут храниться в киберпространстве, а не в каком-либо конкретном месте, и этот факт будет способствовать новой конкуренции за снижение "стоимости защиты" или налогов, установленных в большинстве территориальных юрисдикций.

"Амбициозные люди понимают, что миграционный образ жизни – это цена успеха".

— КРИСТОФЕР ЛАШ

ПОБЕГ ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА

Несмотря на то, что национальное государство как "внутренняя группа" прочно закрепилось в современном воображении, способные люди, которые еще не сомневаются в полезности принадлежности к дорогостоящему "воображаемому сообществу", скоро это сделают. На самом деле, сторонники национального государства уже начали жаловаться на растущую отстраненность когнитивной элиты.

Покойный Кристофер Лаш в своей диатрибе Восстание элит и предательство демократии нападает на тех, "чьи средства к существованию зависят не столько от владения собственностью, сколько от манипулирования информацией".

Лаш сетует на вненациональный характер зарождающейся информационной экономики. Он пишет: “...рынки, на которых действуют новые элиты, теперь имеют международный масштаб. Их состояния связаны с предприятиями, которые действуют за пределами государственных границ. Они больше озабочены бесперебойным функционированием системы в целом, чем любой из ее частей. Их лояльность – если этот термин не является анахронизмом в данном контексте – скорее международная, чем региональная, национальная или местная. У них больше общего со своими коллегами в Брюсселе или Гонконге, чем с массой американцев, еще не подключенных к сети глобальных коммуникаций”.

Хотя Лаш был далеко не беспристрастным наблюдателем, и он явно хотел, чтобы его портрет информационной элиты был нелестным, его презрение к тем, кто освобождается от тирании места, основано на восприятии некоторых из тех же событий, которые находятся в центре внимания нашей книги. Когда мы читаем критику Лаша или Микки Кауса (The End of Equality), Майкла Уолцера (Spheres of Justice) или Роберта Райха (The Work of Nations), мы видим, что некоторые части нашего анализа подтверждаются, часто к несчастью, авторами, которые глубоко несимпатичны многим последствиям углубления рынков, а тем более денационализации суверенных индивидов. Лаш порицает тех, кто имеет внегосударственные амбиции, "кто жаждет членства в новой аристократии мозгов", за "культивирование связей с международным рынком быстро движущихся денег, гламура, моды и популярной культуры". Он продолжает: “вопрос в том, считают ли они себя американцами вообще. Патриотизм, конечно, занимает не самое высокое место в их иерархии добродетелей. ‘Мультикультурализм’, с другой стороны, подходит им как нельзя лучше, вызывая в воображении приятный образ глобального базара, где экзотические блюда, экзотические стили одежды, экзотическая музыка, экзотические племенные обычаи могут быть вкушены без разбора, без вопросов и обязательств. Новая элита чувствует себя как дома только в пути, по дороге на конференцию высокого уровня, на торжественное открытие новой франшизы, на международный кинофестиваль или на неизведанный курорт. Их взгляд на мир, по сути, является взглядом туриста, а не перспективой, которая может способствовать страстной преданности демократии”.

Экономический национализм

За критикой "переходных", составляющих виртуальные сообщества информационной эпохи, скрывается признание того, что для многих представителей элиты преимущества переходности уже превышают ее издержки. Такие критики, как Лаш и Уолцер, не спорят с тем, что четкий анализ затрат и выгод делает гражданство неактуальным для людей с высокой квалификацией. Они не предполагают, что те представители информационной элиты, чьи взгляды они презирают, неправильно рассчитали, где лежат их интересы. Они также не притворяются, что таблицы сложных процентов действительно показывают, что продолжение вливания своих денег в национальную программу социального обеспечения, а тем более подоходного налога, приносит большую прибыль, чем частные инвестиции. Напротив, они понимают арифметику. Они довели вычисления до очевидных выводов. Но вместо того, чтобы признать подрывную логику экономической рациональности, они отшатываются от нее, считая "предательством" выход информационной элиты за пределы тирании места и отказ от "непросвещенных". Как и Пэт Бьюкенен, социал-демократы являются экономическими националистами, возмущенными триумфом рынков над политикой. Они осуждают "новую аристократию мозгов" за отрыв от места и отсутствие страстной заботы о своем представлении о том, где лежат лучшие интересы масс. Хотя они прямо не признают разгосударствление личности как таковое, они выступают против его первых намеков и проявлений, того, что Уолцер называет "империализмом рынка", или тенденции денег "просачиваться через границы", чтобы купить вещи, которые, как уточняет Лаш, "не должны продаваться", например, освобождение от военной службы.

Обратите внимание на реакционную привязку к военным требованиям национального государства как к священной земле, на которую деньги и рынки не должны вторгаться.

Эта критика информационной элиты предвосхищает условия народной реакции против возвышения суверенных личностей в следующем тысячелетии. По мере появления новых, более рыночных форм защиты, для большого числа способных людей будет становиться все более очевидным, что большинство предполагаемых преимуществ гражданства являются мнимыми. Это не только приведет к лучшему учету альтернативных издержек гражданства, но и создаст новые способы формулировки якобы "политических" и даже "экономических" вопросов. Впервые "индивидуальный предприниматель, действующий от своего имени и самостоятельно", сможет варьировать свои собственные затраты на защиту, перемещаясь между юрисдикциями, не дожидаясь, пока они будут осуществлены "групповым решением и групповым действием", цитируя формулировку старой дилеммы Фредерика К. Лейна.

Когда цена, уплачиваемая за защиту, станет подчиняться "принципу замещения", это обнажит арифметику принуждения, усиливая конфликт между новой космополитической элитой информационного века и "информационными бедняками", остальной частью населения, которая в основном моноглотна и не преуспевает в решении проблем или не обладает какими-то глобально востребованными навыками. Эти "неудачники" или "оставшиеся позади", как описывает их Томас Л. Фридман, несомненно, будут продолжать отождествлять свое благополучие с политической жизнью существующих национальных государств.

БОЛЬШИНСТВО ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОГРАММ БУДУТ РЕАКЦИОННЫМИ

Большинство тех, кто вынашивает ярую политическую программу, будь то националистическую, экологическую или социалистическую, с началом XXI века встанут на защиту шатающегося национального государства. Со временем становится все более очевидным, что выживание национального государства и националистического чувства является предпосылкой для сохранения сферы политического принуждения. Как отмечает Биллиг, национализм "является условием для обычных (политических) стратегий, независимо от конкретной политики".

Поэтому в ближайшие годы националистическое содержание всех политических программ будет раздуваться, как брюхо пивного алкоголика. Экологи, например, будут уделять меньше внимания защите "матери-земли" и больше – защите "родины". По причинам, которые мы рассмотрим позже, нация и гражданство будут особенно священны для тех, кто высоко ценит равенство. Больше, чем они могут понять сейчас, они согласятся с Кристофером Лашем, который вслед за Ханной Арендт провозгласил: "Именно гражданство обеспечивает равенство, а не равенство создает право на гражданство".

Приватизация суверенитета сдует наценку индустриальной эпохи на равенство, разорвав связи создателей богатства с нацией и местом. Гражданство больше не будет служить механизмом принудительного перераспределения доходов на основе равенства голосов на ограниченной территории. Последствия этого оставят еще один синяк на теле прогрессивного взгляда на историю. Вопреки ожиданиям якобы дальновидных людей на заре двадцатого века, свободный рынок не был уничтожен десятилетиями, а остался триумфатором. Марксисты ожидали, что затмение капитализма, которое так и не произошло, приведет к исчезновению национальных государств и появлению всеобщего классового сознания среди рабочих. На самом деле, государство будет затмлено, но совсем по-другому. Происходит нечто почти противоположное их ожиданиям. Триумф капитализма приведет к появлению нового глобального, или вненационального, сознания среди капиталистов, многие из которых станут Суверенными Личностями.

Если государство не зависит от дисциплины трудящихся, как это представляли себе марксисты, то наиболее способные и богатые люди оказываются чистыми проигравшими от действий национального государства. Очевидно, что именно они больше всего выигрывают от преодоления национализма, поскольку рынки торжествуют над принуждением.

Возможно, не сразу, но вскоре, несомненно, в течение жизни одного поколения, почти каждый представитель информационной элиты решит разместить свою деятельность, приносящую доход, в юрисдикциях с низким или нулевым налогообложением. По мере того как информационная эпоха преобразует мир, она будет производить впечатление наглядного предметного урока по сложным процентам. В течение нескольких лет, не говоря уже о десятилетиях, будет широко распространено понимание того, что практически любой талантливый человек может накопить гораздо более высокий чистый капитал и наслаждаться лучшей жизнью, покинув национальные государства с высокими налогами. Мы уже намекали на ошеломляющие издержки, которые несут ведущие национальные государства, но поскольку это суть вопроса, который мало кто понимает, стоит еще раз подчеркнуть альтернативные издержки гражданства.

Альтернативные издержки

Информационная элита не только не пострадает от потери или сокращения государственных услуг, которые в настоящее время финансируются за счет высоких налогов, но и будет процветать беспрецедентным образом.

Просто избавившись от избыточного налогового бремени, которое они сейчас платят, они получат огромный запас для улучшения материального благосостояния своих семей. Как указывалось ранее, каждые $5000 ежегодно уплачиваемого налога уменьшают капитал, накопленный за всю вашу жизнь на $2.4 млн, если бы вы могли зарабатывать 10% в год на своих инвестициях. Но если бы вы могли зарабатывать 20%, то каждые $5000 ежегодных налоговых выплат сделали бы вас беднее на $44 млн в течение сорока лет. Таким образом, в совокупности выплата $5000 в год обойдется вам более чем в миллион долларов в год. При такой ставке налога $250,000 в год вскоре превратятся в ежегодную потерю более $50 млн, или $2.2 млрд за всю жизнь. И, конечно, спорадически более высокие заработки, даже в течение нескольких лет, особенно в начале жизни, означают еще более поразительную потерю богатства в результате хищнического налогообложения.

Ваши авторы на собственном опыте убедились в возможности получения более чем 20% прибыли. Наши коллеги из Lines Overseas Management на Бермудах получили трехзначную доходность в среднем по проценту годовых в годы написания этой книги. Их опыт подчеркивает то, о чем говорит электронная таблица: для многих людей с высокими доходами и владельцев капитала хищническое налогообложение влечет за собой пожизненные расходы, эквивалентные огромному состоянию.

Человек с высоким уровнем доходов, платящий налоги по гонконгским ставкам, может в итоге получить в тысячу раз больше богатства, чем человек с такими же показателями до налогообложения, платящий налоги по североамериканским или европейским ставкам. Подвергать свой капитал постоянным нападкам со стороны юрисдикции с высоким уровнем налогообложения – это все равно, что бежать наперегонки и каждый раз, когда вы делаете шаг, кто-то в вас стреляет. Если бы вы могли участвовать в том же забеге с надлежащей защитой и бежать не уворачиваясь, вы, очевидно, добрались бы гораздо дальше и оказались бы у цели быстрее.

Суверенные личности будущего воспользуются "переходными" наклонностями, которые так оскорбляют Кристофера Лаша и других критиков информационной элиты, и будут искать наиболее выгодные юрисдикции для проживания. Хотя это противоречит логике национализма, это согласуется с убедительной экономической логикой. Разница в 10%, а тем более в 10 раз, часто побуждает людей, стремящихся к максимальной прибыли, изменить свой образ жизни, технологии производства, а также место жительства. История западной цивилизации – это летопись беспокойных перемен, когда люди и процветание неоднократно мигрировали в новые сферы возможностей под влиянием изменчивых мегаполитических условий. Тысячекратная разница в итоговой прибыли будет соответствовать самому мощному стимулу, который когда-либо приводил в движение разумных людей. Или, говоря иначе, большинство людей, особенно те, кого Томас Л. Фридман называет "проигравшими и оставшимися позади", если бы им дали шанс, с радостью покинули бы любое национальное государство за 50 миллионов долларов, не говоря уже о еще больших затратах, которые национальные государства отнимают в виде налогов, взимаемых с 1% налогоплательщиков. Поэтому рост числа суверенных физических лиц, выбирающих юрисдикции, является одним из самых надежных прогнозов, которые можно сделать.

КОММЕРЦИАЛИЗАЦИЯ СУВЕРЕНИТЕТА

С точки зрения затрат и выгод, гражданство уже было ужасной сделкой, когда двадцатый век подходил к концу. Это было подчеркнуто в бессознательно смешной парламентской исследовательской заметке под названием Является ли королева гражданином Австралии?, подготовленной Яном Ирландом из Австралийской парламентской исследовательской службы в августе 1995 года. Ирланд изучает Закон о гражданстве Австралии 1948 года, рассматривая четыре способа, с помощью которых можно получить австралийское гражданство. Они аналогичны вариантам получения гражданства в других ведущих национальных государствах, а именно: гражданство по рождению, гражданство по усыновлению, гражданство по происхождению, гражданство по гранту. Все это ничем не примечательно, кроме того, что привлекает внимание к различию между суверенитетом и гражданством. Как говорит Ирланд: "Согласно традиционным правовым и политическим концепциям, монарх является сувереном, а народ – его/ее подданным. Подданные связаны с монархом верностью и подчинением". Отмечая очевидный факт, что королева Елизавета II является сувереном, он заключает, что "есть аргумент, что королева не является гражданкой Австралии".

Действительно, она не является гражданкой. Королева, да здравствует она, к счастью, не заботится о том, чтобы быть гражданином. Она – суверен, владычица над своими подданными. Как и немногие другие монархи в мире, королева является сувереном по праву рождения, унаследовав свой статус в соответствии с обычаем, существовавшим еще до нашей эры. Идея монархии является древней, восходящей к самым ранним историческим записям о жизни человечества. Те страны, которые сохранили монархию, обязаны своей конституцией древней истории, но она по-прежнему помогает определять форму их общества, с точки зрения классового престижа, если не политической власти.

Постмодернистские индивиды, не имея за плечами королевы, будут вынуждены изобретать новые юридические обоснования, на которых будет основываться фактический суверенитет, который им предоставит информационная технология.

Суверенным личностям также придется справляться с разъедающими последствиями зависти – трудности, которые иногда приносят неудобства монархам, но которые будут более остро ощущаться людьми, чей суверенитет обретен не “по наследству”, а в силу собственных действий. Как пишет Гельмут Шок в своем обширном исследовании Зависть, "там, где есть только один король, один президент Соединенных Штатов – другими словами, только один представитель определенного статуса – он может относительно безнаказанно вести такой образ жизни, который даже в гораздо меньших масштабах вызвал бы негодование в том же обществе, если бы он был принят успешными членами более крупных профессиональных или социальных групп".

Монархи, как олицетворение нации, обладают определенным иммунитетом к зависти, который не переносится на суверенных личностей.

Проигравшие и оставшиеся в информационном обществе, несомненно, будут завидовать и возмущаться успехам победителей, тем более что углубление рынков предполагает, что этот мир будет все больше походить на сценарий, где "победители получают все". Вознаграждение все чаще основывается на относительных, а не на абсолютных показателях, как это было в промышленном производстве. Рабочий на заводе получал зарплату либо на основе рабочего времени, измеряемого часами, либо в соответствии с каким-либо критерием выработки, таким как количество изготовленных деталей, собранных узлов или другим подобным показателем.

Стандартизированная оплата труда стала возможной благодаря тому, что производительность была одинаковой для всех, кто использовал одни и те же инструменты. Но создание концептуального богатства, как и художественное исполнение, резко отличается у разных людей, использующих одни и те же инструменты. В этом отношении вся экономика все больше напоминает оперу, где самые высокие награды получают те, у кого лучшие голоса, а те, кто поет не в такт, пусть даже искренне, обычно не получают больших вознаграждений. Поскольку многие сферы деятельности открыты для действительно глобальной конкуренции, отдача от обычной работы будет снижаться. Средние таланты будут в большом дефиците, причем некоторые из них будут происходить от людей, которые могут арендовать свое время за долю ставки, преобладающей в ведущих индустриальных странах. В проигрыше окажутся аутфилдеры из второстепенных лиг, чьим рефлексам не хватает полсекунды, чтобы попасть по фастболу высшей лиги. Вместо того чтобы зарабатывать миллион долларов в год, делая хоум-раны, они будут получать $25,000, не имея никакого дополнительного дохода, невзирая на то, что являются важной частью игры. Другие вообще выйдут из игры.

"Когда страна открывает себя для глобального рынка, те из ее граждан, кто обладает навыками, позволяющими воспользоваться преимуществами этого рынка, становятся победителями, а те, кто не обладает навыками, остаются в проигрыше. Обычно одна из сторон […] заявляет, что способна бросить вызов глобализации или облегчить ее боль. Это Пэт Бьюкенен в Америке, коммунисты в России и теперь Исламская партия благосостояния здесь, в Турции. Так что происходящее в Турции гораздо сложнее, чем просто захват власти фундаменталистами. Это то, что происходит, когда растущая глобализация выбрасывает все больше и больше неудачников, когда растущая демократизация дает им всем право голоса, а религиозные партии эффективно используют это совпадение, чтобы прийти к власти".

— ТОМАС Л. ФРИДМАН

Кто окажется проигравшим в информационную эпоху? В целом, потребители налогов окажутся в проигрыше. Обычно это те, кто не смог увеличить свое состояние, переехав в другую юрисдикцию. Большая часть их доходов закреплена в правилах национальной политической юрисдикции, а не передается рыночной оценкой. Поэтому отмена или резкое снижение налогов, которые усугубляют их состояние, вряд ли улучшит положение их дел – ценой снижения налогообложения является уменьшение потока трансфертных платежей. Они потеряют доход, потому что больше не смогут зависеть от политического принуждения к тому, чтобы обчищать карманы более продуктивных людей. Те, у кого нет сбережений и кто полагается на государство в выплате пенсионных пособий и медицинском обслуживании, по всей вероятности, пострадают от падения уровня жизни. Эта потеря дохода приводит к обесцениванию того, что писатель-финансист Скотт Бернс назвал "трансцендентным" или политическим капиталом.

Этот "трансцендентный" или воображаемый капитал основан не на экономической собственности на активы, а на фактическом притязании на поток доходов, установленный политическими правилами и нормами. Например, ожидаемый доход от государственных программ трансфертов может быть конвертирован в облигацию, капитализированную по преобладающим процентным ставкам. Эта воображаемая связь, финансируемая воображаемым сообществом, является трансцендентным капиталом. Она внезапно обесценится в результате "великих преобразований", которым суждено ослабить хватку политических властей на денежные потоки, необходимые для погашения их обещаний.

"На границах и в открытом море, где ни у кого не было прочной монополии на применение насилия, купцы избегали уплаты поборов, которые были настолько высоки, что защиту можно было получить дешевле другими способами".

— ФРЕДЕРИК К. ЛЕЙН

Не нужно обладать богатым воображением, чтобы понять, что информационная элита, скорее всего, воспользуется возможностями для освобождения и личного суверенитета, которые предлагает новая киберэкономика. В равной степени следует ожидать, что "оставшиеся позади" будут становиться все более шовинистическими по мере роста влияния информационных технологий в новом тысячелетии. Трудно предположить, в какой именно момент их реакция перерастет в отвращение. Мы предполагаем, что упреки усилятся, когда западные страны начнут в прямом смысле раскалываться на части по примеру бывшего Советского Союза.

Кроме того, каждый раз, когда национальное государство распадается, это способствует дальнейшей деволюции и поощряет автономию суверенных личностей. Мы ожидаем значительного увеличения числа суверенных образований, поскольку из обломков наций возникнут десятки анклавов и юрисдикций, больше похожих на города-государства. Среди этих новых организаций будет много таких, которые будут предлагать высококонкурентные цены на услуги по защите, устанавливая низкие налоги или вообще упраздняя налоги на доходы и капитал. Новые организации почти наверняка будут устанавливать более привлекательные цены на свои услуги по защите, чем ведущие национальные государства ОЭСР. Если рассматривать рынок просто как вопрос сегментации, то наиболее плохо обслуживаемой областью рынка является высокоэффективная и недорогая ее часть. Любой желающий платить высокие налоги в обмен на сложный набор государственных расходов имеет для этого широкие возможности. Поэтому наиболее выгодная и прибыльная стратегия для нового минисуверенитета почти наверняка будет заключаться в высокоэффективной альтернативе с низкой ценой. Такой минисуверенитет лишь с большим трудом может рассчитывать на предоставление более полного набора услуг, чем те, которые предлагают сохранившиеся национальные государства. Поскольку все национальные государства, конечно же, не рухнут сразу, то, скорее всего, этатистская альтернатива будет хорошо обеспечена, особенно в начале переходного периода.

С другой стороны, режим сносного правопорядка можно обеспечить относительно дешево. Если социальные волнения и преступность распространятся в старых ведущих индустриальных странах в той степени, в которой мы ожидаем, терпимый закон и порядок будут гораздо более привлекательными в юрисдикции, чем национальная космическая программа, спонсируемый государством женский музей или субсидируемые схемы переподготовки для перемещенных руководителей.

РАЗГОСУДАРСТВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Гражданство будет становиться все менее привлекательным и жизнеспособным по мере того, как будут появляться новые институты, способствующие выбору услуг, которыми сейчас занимаются правительства, начиная с защиты.

Это позволит людям на практике перестать идентифицировать себя в национальных терминах. Тем не менее, демистификация гражданства будет медленным процессом. В повседневной жизни вы постоянно подвергаетесь шквалу банальных сообщений, призванных усилить вашу идентификацию с местным национальным государством. Эти сообщения делают крайне маловероятным, что вы забудете "свою национальность". Для многих людей национальность является важнейшим знаком идентичности. "Нас” учат видеть мир с точки зрения национальности. Это “наша” страна, "наши" спортсмены участвуют в Олимпийских играх. Когда они побеждают, на церемонии развевается "наш" флаг. "Наш" гимн привлекает внимание судей и других участников на церемонии награждения. "Нас" заставляют поверить, что это "наша" победа, хотя никогда не ясно, как "мы" участвовали, кроме как находясь на той же территории, что и победивший гражданин.

От первого лица множественного числа к единственному

По мере того, как информационные технологии выходят на первый план, они будут способствовать формированию глобальной перспективы, а также создавать способы, с помощью которых суверенные личности смогут использовать скрытые возможности информационных технологий, чтобы освободиться от националистического бремени налогообложения.

В течение следующих нескольких десятилетий, например, узконаправленное вещание заменит широкое в качестве метода, с помощью которого люди получают новости. Это сопряжено со значительными последствиями. В воображении миллионов людей это равносильно переходу от первого лица множественного числа к единственному.

Когда люди сами начинают выступать в роли редакторов новостей, выбирая темы и сюжеты, представляющие интерес, гораздо меньше вероятность того, что они решат внушить себе необходимость жертвовать собой ради национального государства. Примерно такой же эффект будет иметь приватизация образования, чему опять же будет способствовать технология. В средневековый период образование находилось под жестким контролем церкви. В современную эпоху образование находится под контролем государства. По словам Эрика Хобсбаума, "государственное образование превращало людей в граждан определенной страны: ‘крестьян во французов’".

В информационную эпоху образование будет приватизировано и индивидуализировано. Оно больше не будет обременено тяжелым политическим багажом, который был характерен для образования в индустриальный период. Национализм не будет постоянно внедряться во все уголки сознания.

Переход к Интернету и Всемирной паутине также снизит значение местоположения в коммерции. Это позволит создать индивидуальные адреса, не ограниченные территориально. Спутниковые цифровые телефонные услуги выйдут за рамки систем наземной телефонной связи, основанные на местоположении и имеющие общий международный код набора номера. У человека будет свой собственный, уникальный глобальный телефонный адрес, подобный адресу в Интернете, который будет доступен ему, где бы он ни находился. Со временем национальные почтовые монополии рухнут, что позволит приватизировать доставку почты всемирными службами, не имеющими особых связей ни с одним из существующих национальных государств.

Эти и другие, казалось бы, небольшие шаги помогут освободить рядового потребителя, а также когнитивную элиту от заученной идентификации с национальным государством. Демистификация гражданства будет наиболее резко ускорена появлением практических альтернатив действиям на ограниченных территориях, монополизированных государствами. Строительные блоки киберэкономики – киберденьги, кибербанкинг и нерегулируемый глобальный киберрынок ценных бумаг – почти обязательно появятся в больших масштабах.

По мере того, как будут разворачиваться эти события, возможности жадных правительств по конфискации богатств "граждан" будут уменьшаться.

Хотя ведущие государства, несомненно, попытаются создать картель для сохранения высоких налогов и фиатных денег, сотрудничая для ограничения шифрования и предотвращения побега граждан из своих доменов, государства в конечном итоге потерпят неудачу. Самые продуктивные люди на планете найдут свой путь к экономической свободе. Маловероятно, что государство вообще будет эффективно держать людей в заточении, где их можно физически удерживать, требуя выкупа. Неэффективность усилий по запрету нелегальных иммигрантов убедительно показывает, что национальные государства не смогут запечатать свои границы, чтобы предотвратить побег успешных людей. Богатые будут по меньшей мере столь же предприимчивы при выходе, как потенциальные таксисты и официанты при входе.

Впервые после средневекового периода фрагментарного суверенитета границы не будут четко демаркированы. Как мы исследовали ранее, не будет отдельной территории, на которой будут происходить многие будущие финансовые операции. Вместо того, чтобы принимать наследство обязательств на основании случайности рождения, все большее число суверенных лиц будет использовать эту двусмысленность, чтобы дезертировать свои налоговые обязательства, выходя за рамки гражданства и становясь клиентами. Они будут вести переговоры о заключении частных налоговых соглашений в качестве клиентов, по аналогии с тем, как это делается сейчас в Швейцарии, что анализируется в восьмой главе. Типичное соглашение о частном налогообложении, заключенное с франкоязычными кантонами Швейцарии, позволяет частному лицу или семье проживать в стране в обмен на фиксированный ежегодный налоговый платеж в размере 50,000 швейцарских франков (в настоящее время около $45,000). Обратите внимание, что это не налог с фиксированной ставкой, а фиатная сумма налога, установленная без учета дохода. Если ваш годовой доход составляет 50,000 швейцарских франков, вам не следует заключать такое соглашение о частном налогообложении, поскольку ваша налоговая ставка составит 100%. При доходе в 500,000 швейцарских франков ваша ставка составляет 10%. При доходе в 5,000,000 ставка составляет всего 1%. При сумме в 50 миллионов франков ваша налоговая ставка составляет всего 1/10%. Если это кажется невероятно выгодной сделкой по сравнению с предельной ставкой в 58% в Нью-Йорке, то это всего лишь показатель того, насколько хищническим и монопольным стало ценообразование на государственные услуги в целом в индустриальный период.

На самом деле, 50,000 швейцарских франков – это достаточная ежегодная плата за необходимые и полезные услуги правительства. Швейцарцы, несомненно, получают большую прибыль от обслуживания каждого миллионера, который переезжает и платит им 50,000 швейцарских франков в год за эту привилегию.

Во многих случаях предельные затраты государства на то, чтобы в юрисдикции проживал еще один миллионер, приблизительно равны нулю. Таким образом, его годовая прибыль от сделки приблизится к 50,000 швейцарских франков. Любая услуга, которая может быть недооценена и при этом позволить дешевому поставщику получить примерно 100% прибыль, является монополизированной и до крайности завышенной. Примечательно не то, что в данном конкретном случае ставка взимаемого налога в процентах от дохода должна снизиться, а то, что в течение двадцатого века казалось "справедливым", что разные люди должны платить совершенно разные суммы за услуги правительства. Это особенно странно, поскольку те, кто больше всего пользуется государственными услугами, платят меньше всех, а те, кто пользуется ими меньше всех, платят больше всех. Все они обеспечат любому американцу с высоким уровнем дохода преимущество в качестве домицилия над США, которое будет стоить десятки миллионов в течение всей жизни. Если налоги в США не будут реформированы таким образом, чтобы стать более конкурентоспособными по сравнению с налогами в других юрисдикциях и их взимание не прекратит осуществляться на основе гражданства, думающие люди будут отказываться от гражданства США, несмотря на препятствия, налагаемые налогообложением, принятым президентом Клинтоном, на выезд, чтобы получить паспорта, которые влекут за собой менее обременительные обязательства.

Правительства в индустриальную эпоху устанавливали цены на свои услуги исходя из успеха налогоплательщика, а не в зависимости от затрат или стоимости любых предоставляемых услуг. Переход к коммерческому ценообразованию на государственные услуги приведет к более удовлетворительной защите по гораздо более низкой цене, чем та, которую навязывают обычные национальные государства.

Гражданство идет по пути рыцарства

Короче говоря, гражданству суждено пройти путь рыцарства. Поскольку основа, на которой предоставляется защита, вновь реорганизуется, рационализации и мотивирующие идеологии, которые дополняют систему, также неизбежно изменятся. Полтысячелетия назад, в конце Средневековья, когда предоставление защиты в обмен на личные услуги в целом перестало быть выгодным предложением, люди отреагировали предсказуемым образом. Они отказались от рыцарства. Клятвы и личная преданность перестали восприниматься так серьезно, как это было на протяжении предыдущих пяти веков. Теперь информационные технологии обещают стать таким же подрывным фактором для гражданства. Национальное государство и претензии национализма будут демистифицированы так же, как пять веков назад были демистифицированы претензии монопольной церкви.

Хотя реакционеры в ответ попытаются очернить новаторов и возродить националистические настроения, мы сомневаемся, что мегаполитически исчезнувшее национальное государство сможет оказать достаточно сильное давление на лояльность, чтобы противостоять конкурентному давлению, развязанному информационными технологиями. Большинство думающих людей в мире обанкротившихся правительств предпочтут, чтобы с ними хорошо обращались как с клиентами служб защиты, а не грабили как граждан национальных государств.

Богатые страны ОЭСР налагают тяжелое налоговое и регуляторное бремя на лиц, ведущих бизнес в пределах своих границ. Эти затраты могли быть приемлемыми, когда национальные государства ОЭСР были единственными юрисдикциями, в которых можно было вести бизнес и проживать с разумным уровнем комфорта. Этот день уже прошел. Премия, выплачиваемая за то, чтобы облагаться налогами и регулироваться как резидент богатейших государств, больше не окупает своих затрат.

Толерантность будет падать по мере усиления конкуренции между юрисдикциями. Обладающие возможностью заработать и капиталом для решения конкурентных задач информационного века, смогут разместиться в любом месте и вести бизнес в где угодно. При наличии выбора места жительства только самые патриотичные или глупые будут продолжать жить в странах с высокими налогами.

По этой причине следует ожидать, что одно или несколько национальных государств предпримут тайные действия, чтобы подорвать привлекательность быстротечности. Путешествия могут быть эффективно пресечены биологической войной, например, вспышкой смертельной эпидемии. Это может не только отбить желание путешествовать, но и дать повод юрисдикциям по всему миру закрыть свои границы и ограничить иммиграцию.

Недостатки налогообложения по национальному признаку

Если не произойдет удивительных и почти чудесных изменений в политике, успешный инвестор или предприниматель в информационную эпоху будет всю жизнь платить штраф в десятки миллионов, сотни миллионов или даже миллиарды долларов за проживание в странах с фискальной политикой, подобной тем, в которых в течение двадцатого века был самый высокий уровень жизни.

Если не произойдет радикальных изменений, штраф будет самым высоким для американцев. Соединенные Штаты – одна из всего лишь трех юрисдикций на планете, где налоги взимаются на основании гражданства, а не места жительства. Две другие страны – это Филиппины, бывшая колония США, и Эритрея, один из лидеров которой в изгнании попал под чары налоговой службы во время длительного восстания против эфиопского правления. В настоящее время Эритрея вводит налог на гражданство в размере 3%.

Хотя это бледная имитация тарифов США, даже такое бремя делает гражданство Эритреи обузой в информационную эпоху. Действующее законодательство делает гражданство США еще более серьезным обязательством. Налоговая служба стала одним из ведущих экспортных товаров Америки. Больше, чем любая другая страна, Соединенные Штаты добираются до самых уголков земли, чтобы извлечь доход из своих граждан.

Если бы реактивный лайнер с одним инвестором из каждой юрисдикции на Земле приземлился в новой независимой стране, и каждый инвестор рискнул бы $1000 в стартапе в новой экономике, американцы столкнулись бы с гораздо более высоким налогом, чем все остальные, на любую прибыль. Специальное, штрафное налогообложение иностранных инвестиций, примером которого является так называемое налогообложение PFIC, плюс налог на гражданство США могут привести к налоговым обязательствам в размере 200 и более процентов на долгосрочные активы, хранящиеся за пределами США. Успешный американец может уменьшить свое общее пожизненное налоговое бремя, став гражданином любой из более чем 280 других юрисдикций на земном шаре.

Соединенные Штаты имеют самую хищническую в мире налоговую систему, направленную на высасывание денег из богатых.

К американцам, живущим в США или за рубежом, относятся больше как к активам и меньше как к клиентам, чем к гражданам любой другой страны. Поэтому американский налоговый режим является более анахроничным и менее совместимым с успехом в информационную эпоху, чем налоговый режим даже в скандинавских государствах всеобщего благосостояния с высокими налогами. Граждане Дании или Швеции сталкиваются с незначительными юридическими препятствиями в реализации своей растущей технологической автономии как личности.

Если они захотят договориться о собственных налоговых ставках, они могут выбрать уплату налогов в Швейцарии по частному договору или переехать на Бермуды и не платить подоходный налог вообще. Швед или датчанин, который хочет платить высокие налоги, потому что считает, что скандинавское государство всеобщего благосостояния стоит того, чего оно стоит, на самом деле делает выбор. Он может выбрать налогообложение по любой ставке, которая преобладает в любой другой юрисдикции цивилизованного или нецивилизованного мира. Чтобы изменить ставку налога, ему достаточно переехать. Технологии облегчают такой выбор с каждым мгновением. Однако американцы лишены этой возможности.

Наличие американского паспорта станет серьезным препятствием для реализации возможностей индивидуальной автономии, ставших возможными благодаря информационной революции.

Родиться американцем в индустриальный период было счастливой случайностью. Даже на ранних этапах информационной эпохи это становится многомиллионной ответственностью.

Чтобы понять, насколько велика ответственность, рассмотрим следующее сравнение. При разумных предположениях, новозеландец с такими же показателями до уплаты налогов, как и в среднем 1% американских налогоплательщиков, будет платить настолько меньше налогов, что одно только суммирование его налоговых сбережений сделает его богаче американца. В конце жизни у новозеландца будет на 73 миллиона долларов больше, чтобы оставить их своим детям или внукам. А Новая Зеландия даже не является признанной налоговой гаванью. В более чем сорока других юрисдикциях налогообложение доходов и капитала ниже, чем в Новой Зеландии. Если наши аргументы верны, то число юрисдикций с низким уровнем налогообложения, скорее всего, будет расти, а не падать. Все они обеспечат преимущество в качестве домициля над Соединенными Штатами, стоящее десятки миллионов, если не сотни миллионов, в течение всей жизни. Если налоги в США не будут реформированы таким образом, чтобы стать более конкурентоспособными по сравнению с налогами в других юрисдикциях и больше не перестанут взиматься на основе гражданства, думающие люди откажутся от гражданства США, несмотря на препятствия, создаваемые налогом на выезд, введенным Клинтоном.

Конкурентные условия информационной эпохи сделают возможным получение высоких доходов практически в любом месте. По сути, монополии на местоположение, которыми пользовались национальные государства для установления чрезвычайно высоких налогов, будут разрушены технологиями. Они уже разрушаются, и по мере их дальнейшего разрушения конкурентное давление почти неизбежно заставит наиболее предприимчивых и способных покинуть страны, где налоги слишком высоки. Как выразился бывший редактор журнала Economist Норман Макрей, такие страны "будут населены, в основном, манекенами".

"[B] 2012 году прогнозируемые расходы на пособия и проценты по государственному долгу поглотят все налоговые поступления, собранные федеральным правительством. […] Не останется ни цента на образование, детские программы, автомобильные дороги, национальную оборону или любую другую дискреционную программу”.

— ДВУХПАРТИЙНАЯ КОМИССИЯ США ПО РЕФОРМЕ РАСХОДОВ И НАЛОГОВ

Бегство богатых из развитых государств всеобщего благосостояния произойдет в самый неподходящий демографический момент. В начале XXI века стареющее население Европы и Северной Америки столкнется с тем, что его сбережений будет недостаточно для покрытия медицинских расходов и финансирования образа жизни на пенсии. Например, 65% американцев вообще не имеют сбережений для выхода на пенсию. Ни копейки. А те, кто экономит, экономят слишком мало. Среднестатистический американец к шестидесяти пяти годам столкнется с ожидаемыми медицинскими счетами на сумму более $200,000 до смерти и с накопленным капиталом менее $75,000 долларов. Даже меньшинство людей, имеющих частные пенсии, вряд ли будут чувствовать себя комфортно. Средняя пенсия заменит лишь 20% дохода до выхода на пенсию. Большая часть активов типичного пенсионера – это не реальное богатство, а "трансцендентный капитал", ожидаемая стоимость трансфертных платежей. Большинство людей привыкли полагаться на эти трансфертные платежи, чтобы восполнить недостаток личных ресурсов. Загвоздка в том, что они вряд ли будут получены. Платные системы не будут иметь достаточного денежного потока или ресурсов для их реализации. Исследование, проведенное Нилом Хау, показало, что даже если доходы до уплаты налогов в США будут расти быстрее, чем за последние двадцать лет, средние доходы после уплаты налогов в Америке придется снизить на 59% к 2040 году, чтобы финансировать социальное обеспечение и государственные медицинские программы на нынешнем уровне.

Это не та проблема, которой можно манипулировать. Государству всеобщего благосостояния грозит несостоятельность. В Европе проблема финансирования стоит еще острее, чем в Северной Америке. Италия, пожалуй, является худшим примером, за ней вплотную следуют Швеция и другие скандинавские государства всеобщего благосостояния, которые установили стандарт щедрых условий в программах поддержки доходов. По оценкам Financial Times, если "включить текущую стоимость государственных пенсий Италии, то долг государственного сектора страны вырастет до более чем 200% ВВП".

Задолженность на таких уровнях является практически математически безнадежной. Всестороннее исследование коммерческой задолженности компаний, зарегистрированных на фондовой бирже Торонто, проведенное несколько лет назад, показало, что лишь немногие из них выдерживают коэффициенты задолженности, на четверть превышающие те, с которыми сегодня сталкиваются ведущие государства благосостояния. Проще говоря, они разорены. По мере столкновения с этой реальностью, нехотя, но неизбежно, будут списаны буквально триллионы необеспеченных обязательств по выплатам.

Такова логика киберэкономики. Одним из возможных препятствий может быть простая инерция, инстинкт гнездования, который заставляет людей неохотно поднимать колья и двигаться. Если есть другие проблемы, то они могут быть заложены в человеческой природе. Экономическая логика развертывания активов в киберпространстве может противоречить биологической, выражающейся в укоренившейся подозрительности к чужакам. Дети в любой культуре проявляют неприязнь к незнакомцам. Противники коммерциализации суверенитета сделают все возможное, чтобы разжечь сомнения по поводу новой глобальной культуры информационной эпохи и гибели национального государства, которую она подразумевает. Другая возможная проблема, возникающая в результате эпигенеза или генетически обусловленных мотивационных факторов, заключается в том, что "проигравшие и оставшиеся  позади" будут реагировать на события, подрывающие национальное государство, с яростью охотников-собирателей, защищающих свои семьи. В условиях, когда дезориентированные и отчужденные индивидуумы будут обладать все большими возможностями для разрушения и уничтожения, обратная реакция против информационной экономики может оказаться жестокой и неприятной.

"Исторически коллективное насилие регулярно вытекало из центральных политических процессов западных стран. Люди, стремящиеся захватить, удержать или перераспределить рычаги власти, постоянно применяют коллективное насилие в рамках своей борьбы. Угнетенные наносили удары во имя справедливости, привилегированные – во имя порядка, те, кто между ними, – во имя страха. Большие сдвиги в механизмах власти обычно порождали (и часто зависели от) исключительные моменты коллективного насилия".

— ЧАРЛЬЗ ТИЛЛИ

НАСИЛИЕ В ПЕРСПЕКТИВЕ

Существует по крайней мере две противоречивые теории о том, что провоцирует насилие в условиях перемен. Историк Чарльз Тилли резюмирует одну из теорий: "Стимулом к коллективному насилию в значительной степени является тревога, которую испытывают люди, когда рушатся устоявшиеся институты. Если страдания или опасность усугубляют тревогу, то, согласно теории, реакция становится еще более жестокой". Однако, по мнению Тилли, насилие – это не столько продукт тревоги, сколько гораздо более рациональная попытка заставить власти выполнить свои обязанности, мотивированная "чувством отказа от справедливости". Согласно интерпретации Тилли, "крупные структурные изменения", как правило, стимулируют коллективное насилие "политического" характера. "Более того, вместо того, чтобы представлять собой резкий разрыв с ‘нормальной’ политической жизнью, насильственная борьба обычно сопровождает, дополняет и расширяет организованные, мирные попытки тех же людей достичь своих целей. Они принадлежат к тому же миру, что и ненасильственное противостояние".

Какая бы теория насилия ни была более верной, перспективы социального мира во время Великой трансформации представляются ограниченными. Распад национального государства, безусловно, считается ярким примером "развала устоявшегося института". Поэтому тревога, скорее всего, будет в полном расцвете, как и политическое вдохновение для насилия. Это может быть особенно верно в ведущих государствах всеобщего благосостояния, где население привыкло к относительному равенству доходов. Учитывая, что население, находящееся на ранних стадиях информационной экономики, достигло совершеннолетия в индустриальный период, когда политические власти имели возможность ответить на недовольство материальными благами, разумно ожидать, что "оставшиеся позади" будут продолжать требовать материальных благ. Возможно, потребуется медленное, болезненное обучение реалиям киберэкономики, прежде чем население стран ОЭСР отучится от надежд на возможность принудительного перераспределения доходов в больших масштабах. В любом случае, независимо от того, возникает ли насилие из-за "тревоги" или как более расчетливая попытка использовать преимущества систематического принуждения, условия, по-видимому, делают насилие вероятным.

Конституции неудачников

Крах принудительного перераспределения доходов не может не расстроить тех, кто рассчитывает получить триллионы на трансфертные программы. В основном, это будут "проигравшие или оставшиеся позади", люди, не имеющие навыков для конкуренции на глобальных рынках. Подобно пенсионерам бывшего Советского Союза, которые составляли ядро коммунистической поддержки Зюганова, разочарованные пенсионеры умирающих государств всеобщего благосостояния сформируют реакционный электорат, стремящийся предотвратить приватизацию суверенитета национальных государств и тем самым лишить государство лицензии на воровство. Когда они осознают, что правительства, которые они ранее контролировали, теряют суверенитет над ресурсами и способность принуждать к масштабным трансфертам доходов, они станут такими же непреклонными в борьбе с арифметикой, как французские государственные служащие.

Возможно, вы помните бурную реакцию, которой были встречены довольно скромные предложения премьер-министра Алена Жюппе о сокращении "демографически неустойчивых" пенсионных выплат государственным служащим и экономии в работе национализированной железнодорожной системы.

Символом абсурдности Etat Providence, как французы называют свою систему социального обеспечения, является правило, позволяющее "инженерам компьютеризированных высокоскоростных поездов TGV уходить на пенсию в пятьдесят лет, как и их предшественникам, работавшим на угольных локомотивах".

Бурная реакция на сокращение непосильных пособий вполне возможна в любой стране ОЭСР. И даже там, где население реагирует менее злобно, можно ожидать, что вероятные проигравшие сделают все возможное, чтобы предотвратить эрозию государственного принуждения.

Это приведет к неожиданным поворотам. В США, например, нативистские настроения исторически имеют более чем легкий оттенок расизма.

Это традиция, которая началась с "Белых колпаков" и Ку-клукс-клана XIX века. Тем не менее, черные, как группа, являются основными бенефициарами трансфертов доходов, позитивных действий и других плодов политического принуждения. Они также непропорционально широко представлены в вооруженных силах США. Поэтому, скорее всего, они, наряду с белыми "голубыми воротничками", станут одними из самых ярых приверженцев американского национализма.

Почти в каждой стране на первый план выйдут политики, готовые удовлетворять неуверенность тех, чьи относительные таланты сильно уступают остальным.

От Слободана Милошевича в Сербии до Пэта Бьюкенена в США, Уинстона Питерса в Новой Зеландии и Неджметтина Эрбакана из фундаменталистской Исламской партии благоденствия Турции, демагоги выступают против глобализации рынков, иммиграции и свободы инвестиций.

Особую враждебность к богатым и иммигрантам будут проявлять те, кто считает себя "жертвами глобальной экономики". По словам Эндрю Хила, они будут "презирать въезд иммигрантов, главным критерием которых является их богатство или его отсутствие, что, по неразумной логике, делает их бременем благосостояния".

Страх свободы

Перспектива исчезновения национального государства в начале нового тысячелетия, похоже, приурочена к максимальному нарушению жизни поддающихся внушению людей. Это приведет к повсеместным неприятностям. Более чем несколько наблюдателей распознали модель реакции, характерную для тех, кто чувствует себя обделенным перспективой мира без границ. Когда более крупные, более инклюзивные национальные группы начинают разрушаться, а более мобильная "информационная элита" глобализирует свои дела, "проигравшие и оставшиеся позади" возвращаются к принадлежности к этнической подгруппе, племени, банде, религиозному или языковому меньшинству. Отчасти это практическая и прагматическая реакция на крах услуг, включая правопорядок, ранее предоставляемых государством. Для людей с небольшими рыночными ресурсами часто оказывается трудно приобрести доступ к рыночным альтернативам несостоятельным государственным услугам.

Превращение того, что раньше считалось общественными благами, такими как образование, снабжение чистой водой и охрана порядка в районе, в частные блага, очевидно, легче контролировать тем, у кого достаточно ресурсов для приобретения высококачественных частных альтернатив. Однако для тех, кому нужны деньги, наиболее практичной альтернативой часто является зависимость от родственников или вступление в группу взаимопомощи, организованную по этническому принципу, как, например, старые этнические китайцы "хоккиен" в Юго-Восточной Азии, или через религиозную общину. В тех частях мира, где действуют динамичные, прозелитические религии, популярность их программ отчасти зависит от того, что они имеют тенденцию возвращаться к досовременным механизмам обеспечения социального благосостояния и общественных благ. Например, возглавляемые мусульманами группы дружинников играют ведущую роль в борьбе с агрессивными бандами в Кейптауне, Южная Африка. Но какой бы практичной и прагматичной ни была такая этническая и религиозная организация помощи, в реакционном ответе на увядание государства кроется нечто большее.

Похоже, что в реакции против глобализации есть и сильный психологический компонент.

Этот аргумент не отличается от психологического объяснения привлекательности фашизма, разработанного Эрихом Фроммом в его знаменитой работе "Страх свободы", впервые опубликованной в 1942 году. По мнению Фромма, социальная мобильность, введенная капитализмом, разрушила фиксированную идентичность традиционной деревенской жизни. Сын фермера больше не знал, что он неизбежно станет фермером, и даже не знал, что ему придется жить, собирая урожай на той же бедной земле, которую обрабатывал его отец. Теперь у него был широкий выбор профессии. Он мог стать школьным учителем, торговцем, солдатом, изучать медицину или отправиться в море. Даже будучи фермером, он мог эмигрировать в США, Канаду или Аргентину и устроить свою жизнь вдали от родины своих предков. Свобода, которую капитализм предоставил людям "для создания собственной идентичности", оказалась пугающей для тех, кто не был готов творчески использовать ее. Как сказал Биллиг, они жаждали "безопасности твердой идентичности", и их "тянуло к простоте националистической и фашистской пропаганды". В равной степени, как пишет Биллиг о сумерках индустриальной эпохи, "имеет место глобальная психология, которая наносит удар по нации сверху, ослабляя лояльность свободной игрой идентичностей. А еще есть горячая психология касты или племени, которая бьет по мягкому подбрюшью государства с мощной нетерпимой приверженностью и эмоциональной свирепостью".

Эндрю Хил рассматривает то же явление с другой точки зрения. Он видит две большие "глобальные политические и экономические тенденции. Первая тенденция – рост глобальной экономики. Вторая – рост националистических, этнических и регионалистских настроений, будь то маори, шотландцы, валлийцы или антииммигрантские фракции, которые, даже когда их правительства толкают их к новым, безграничным горизонтам, сами упорно тянут в противоположную сторону".

Как бы вы ни рассматривали их, как основные "тенденции" или "психологические темы", очевидно, что во всем мире набирают силу реакционные настроения в пользу национализма и против падения границ и углубления рынков.

МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМ И ВИКТИМИЗАЦИЯ

На закате своего существования, с ослабевающей способностью выкупать обещания получить что-то даром из пустого кармана, государство всеобщего благосостояния сочло целесообразным развить новые мифы о дискриминации. Было выделено множество категорий официально "угнетенных" людей, особенно в Северной Америке. Лицам в группах с обозначенным статусом "жертвы" сообщили, что они не несут ответственности за недостатки в собственной жизни.

Скорее, вина, как утверждалось, лежит на "мертвых белых мужчинах" европейского происхождения, а также на деспотичной структуре власти, якобы подстроенной в ущерб исключенным группам.

Быть черным, женщиной, гомосексуалистом, латиноамериканцем, франкофоном, инвалидом и т.д. означало иметь право на возмещение за прошлые репрессии и дискриминацию.

Если верить аргументам Лаша, цель усиления чувства виктимизации – подорвать нации, облегчив новой, свободной информационной элите уход от обязательств и обязанностей гражданства. Мы не совсем уверены, что новая элита, особенно большинство представителей СМИ, достаточно хитры, чтобы рассуждать таким образом. Чувствовать, что это так, означало бы, что мы лишь тешим себя надеждами. Мы рассматриваем рост виктимизации как попытку купить социальный мир не только путем расширения членства в меритократии, как утверждает Лаш, но и путем воссоздания обоснований для перераспределения доходов. Новый вид спорта – виктимология – возник в наиболее утрированной форме в Северной Америке, поскольку информационные технологии проникли туда более глубоко. Мы подозреваем, однако, что новые мифы о дискриминации будут распространены, в той или иной степени, во всех индустриальных обществах в их старческом состоянии. Многонациональные государства всеобщего благосостояния в Северной Америке были просто более уязвимы перед соблазном переложить расходы по перераспределению доходов на частный сектор. Они смогли сделать это, одновременно разжигая чувство обиды и превосходства, обвиняя структуру общества в целом и белых мужчин в частности в экономических недостатках различных субкультур внутри общества.

Мегаполитика инноваций

Еще до того, как информационные технологии стали угрожать "созидательному разрушению" индустриальной экономики, они со всей очевидностью опровергли большую часть заветного мифа марксистов и социалистов. В предыдущей главе мы рассмотрели мегаполитику инноваций. Суть, которую мы там подчеркнули, имеет важное значение для оценки социальных последствий информационной революции. Прецедент технологического расширения возможностей трудоустройства в последние столетия кажется надежным правилом экономической жизни, но это не так. Возможна концентрация доходов в руках процветающего меньшинства.

РЕАЛЬНАЯ ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА ПАДАЕТ НА 50 ПРОЦЕНТОВ

Именно это и происходило в течение первых двух или более веков современного периода. С момента пороховой революции около 1500 года до 1700 года реальные доходы нижних 60-80% населения в большинстве стран Западной Европы упали на 50 и более процентов.

Во многих местах реальный доход продолжал падать до 1750 года и восстановился до уровня 1500 года только в 1850 году.

В отличие от опыта последних 250 лет, рост доходов в первой половине современного периода – времени резкого расширения экономики Западной Европы – был сосредоточен среди небольшого меньшинства. Нынешняя инновация информационных технологий значительно отличается от инновации промышленных технологий, которую мир пережил в последние столетия. Разница заключается в том, что большинство современных технологических инноваций с трудосберегающими характеристиками имеют тенденцию создавать квалифицированные задачи и снижать экономию на масштабе. Это противоположно опыту примерно с 1750 года.

Промышленные инновации, как правило, открывали возможности трудоустройства для неквалифицированных работников и увеличивали экономию от масштаба предприятия. Это не только повышало доходы бедных слоев населения без каких-либо усилий с их стороны, но и усиливало власть политических систем, делая их более способными противостоять беспорядкам. Те, кто был вытеснен механизацией и автоматизацией на ранних этапах промышленной революции, как правило, были квалифицированными ремесленниками, мастерами и подмастерьями, а не неквалифицированным трудом. Это, безусловно, относится к текстильной промышленности, которая первой применила механизацию и силовое оборудование в больших масштабах, что привело к жестокой реакции луддитов, которые разрушали текстильное оборудование и убивали владельцев фабрик во время буйства в начале девятнадцатого века. С другой стороны, последователи капитана Свинга, мифического лидера восстания 1830 года в юго-восточной Англии, были поденщиками. Их требования включали в себя взимание налога с местных богачей, чтобы обеспечить их деньгами или пивом, повышение заработной платы местным работодателям поденного труда, а также "уничтожение или требование уничтожения новых сельскохозяйственных машин, особенно молотилок", которые уменьшали потребность фермеров в сельском поденном труде.

Вопреки романтической болтовне марксистов и других, которые превращают яростных противников трудосберегающих технологий в героев, они были неприятной и жестокой партией, выступавшей против внедрения технологий, повышающих уровень жизни во всем мире, по чисто эгоистическим причинам.

Хотя буйные последователи Неда Лудда и капитана Свинга в течение многих месяцев ставили под угрозу общественный порядок в Англии, после подавления центральной властью их движения неизбежно должны были потерпеть неудачу. Бедное, неквалифицированное большинство вряд ли надолго увлеклось бы делом, которое обещало уничтожить машины, предоставлявшие им работу, а также повысить их уровень жизни за счет снижения стоимости необходимых им товаров, таких как теплая одежда и хлеб.

Более высокие доходы для неквалифицированных работников

Со временем автоматизация промышленности и сельского хозяйства стала привлекательной для неимущих, поскольку создавала для них возможности заработка и снижала стоимость жизни. Новые инструменты позволили тем, кто не имеет навыков, производить товары, качество которых не уступало тем, которые производили люди с высокой квалификацией. Гений и идиот на конвейере будут производить один и тот же продукт и получать одинаковую зарплату.

За последние два столетия автоматизация промышленности резко повысила заработную плату за неквалифицированный труд, особенно в той небольшой части мира, где условия впервые позволили процветать капитализму. Масштабы передовых промышленных предприятий не только вознаграждали неквалифицированный труд беспрецедентными зарплатами, но и способствовали перераспределению доходов.

Государство всеобщего благосостояния возникло как логическое следствие технологии индустриализма. В силу своих крупных масштабов и высоких капитальных затрат ведущие промышленные работодатели были самыми легкими объектами для налогообложения. На них можно было положиться в ведении учета и принудительном взыскании заработной платы, что сделало подоходный налог технологически осуществимым, чего не было в предыдущие века, когда экономика была более децентрализованной. Чистый эффект заключался в том, что рост экономики масштаба, стимулируемый промышленными инновациями, сделал правительства богаче и, предположительно, лучше способными поддерживать порядок.

Обратный процесс

По нашему мнению, сегодня происходит обратное. Информационные технологии расширяют возможности заработка для квалифицированных специалистов и подрывают институты, действующие в больших масштабах, включая национальное государство.

Это указывает на другую иронию информационной эпохи – а именно, на шизоидное и принципиально обструкционистское отношение критиков свободного рынка к подъему и упадку промышленных рабочих мест. На ранних стадиях индустриализма они захлебывались от предполагаемого зла промышленных рабочих мест, которые заманивали безземельных крестьян из "мира, который мы потеряли". По мнению критиков, появление фабричных рабочих мест было беспрецедентным злом и "эксплуатацией" рабочего класса. Но теперь кажется, что хуже появления фабричных рабочих мест может быть только их исчезновение. Правнуки тех, кто причитал о введении фабричных рабочих мест, теперь причитают о нехватке фабричных рабочих мест, предлагающих высокую оплату за низкоквалифицированный труд.

Единственная связующая нить, которая проходит через все эти жалобы, – это упорное сопротивление технологическим инновациям и рыночным изменениям. На ранних стадиях фабричной системы это сопротивление приводило к насилию. Это может повториться.

И не потому, что капиталисты "эксплуатируют рабочих". Появление компьютера как парадигмальной технологии показало абсурдность этого утверждения. Для невнимательных людей было бы полуправдой предположить, что едва грамотный рабочий-автомобилист каким-то образом "эксплуатировался" при производстве автомобиля владельцами, которые задумывали и финансировали предприятия, на которых работали рабочие. Решающая роль концептуального капитала в производстве и маркетинге материальных продуктов была менее очевидна, чем в производстве продукции информационной эпохи, которое явно предполагает умственный труд. Поэтому правдоподобность предположения о том, что предприниматели каким-то образом завладели ценностью информационных продуктов, фактически созданных работниками, значительно уменьшилась. Там, где стоимость явно создавалась в результате умственного труда, как, например, при производстве потребительского программного обеспечения, предположение о том, что она на самом деле является продуктом кого-то другого, кроме квалифицированных специалистов, которые ее придумали, было нелепым. На самом деле, вовсе не предполагая, что рабочие создают всю ценность, как это делали марксисты и социалисты на протяжении большей части девятнадцатого и двадцатого веков, очевидная и растущая тенденция к отказу от неквалифицированного труда привела к распространению беспокойства по поводу совершенно противоположной проблемы – могут ли неквалифицированные рабочие еще внести какой-либо экономический вклад. Отсюда миграция обоснования перераспределения доходов от “эксплуатации”, которая предполагала наличие производственной компетенции у людей с низкими доходами, к "дискриминации", которая этого не предполагала. "Дискриминация", однако, якобы объясняет неспособность людей с низкими навыками развить более ценные.

Считалось, что эта дискриминация также оправдывает введение неоптимальных критериев найма и других стандартов для открытия "возможностей", или, точнее, перераспределения доходов в пользу отстающих групп. В Соединенных Штатах, например, нормирование тестов успеваемости и способностей по расовому признаку позволило чернокожим опередить белых и азиатских абитуриентов при более низких объективных оценках. С помощью этого и других методов правительства обязывали работодателей нанимать больше чернокожих и других официально "виктимизированных" групп на более высокие зарплаты, чем могло бы быть в противном случае. Всем, кто не выполнил требования, грозили дорогостоящие судебные разбирательства, включая иски с крупными штрафными санкциями.

Смысл определения жертв не в том, чтобы разжигать параноидальный бред преследования среди важных подгрупп индустриального общества или субсидировать распространение контрпродуктивных ценностей. Это было сделано для того, чтобы избавить обанкротившееся государство от фискального давления, связанного с перераспределением доходов. Привитие иллюзий преследования было лишь досадным побочным эффектом. По иронии судьбы, всплеск беспокойства по поводу "дискриминации" совпал с ранними этапами технологической революции, которая сделает фактическую произвольную дискриминацию гораздо меньшей проблемой, чем когда-либо прежде. Никто в Интернете не знает и не интересуется, является ли автор новой программы черным, белым, мужчиной, женщиной, гомосексуалистом или карликом-вегетарианцем.

Хотя в будущем реальность дискриминации будет менее жестокой, это не обязательно ослабит давление, требующее "репараций" для компенсации различных реальных или воображаемых обид. Каждое общество, независимо от его объективных обстоятельств, порождает одно или несколько обоснований для перераспределения доходов. Они варьируются от тонких до абсурдных, от библейского предписания любить ближнего, как самого себя, до обращений к черной магии. Колдовство, ведьмовство и сглаз – это оборотная сторона религиозного чувства, духовный эквивалент Внутренних доходов или Налогового управления. Когда людьми не движет любовь, чтобы субсидировать бедных, сами бедные будут пытаться увидеть, что ими движет страх. Иногда это принимает форму откровенной тряски, ножа к горлу, пистолета к виску. В других случаях угроза замаскирована или причудлива. Не случайно большинство "ведьм" раннего нового времени были вдовами или незамужними женщинами с небольшими средствами. Они терроризировали своих соседей проклятиями, которые нередко заставляли тех платить. Отнюдь не очевидно, что платили только суеверные. Злой умысел сглаза был не суеверием, а фактом.

Даже бедная женщина могла потерять скот или поджечь чей-то дом. В этом смысле судебные процессы над ведьмами в начале нового времени были не такими уж абсурдными, как кажется. Хотя наказания были жестокими и, несомненно, многие невинные страдали от галлюцинаций соседей под воздействием отравления спорыньей, преследование ведьм можно понимать как косвенный способ преследования вымогательства.

Мы ожидаем возвращения вымогательства, мотивированного желанием получить долю в вознаграждении за достижения по мере развития информационной эпохи. Группы, испытывающие обиду за дискриминацию в прошлом, вряд ли быстро откажутся от своего очевидно ценного статуса жертвы только потому, что их требования к обществу становятся менее обоснованными или более трудновыполнимыми.

Они будут продолжать настаивать на своих требованиях до тех пор, пока доказательства в местных условиях не оставят сомнений в том, что они больше не будут вознаграждены.

Рост социопатического поведения среди афроамериканцев и афроканадцев говорит на это указывает. Это говорит о том, что не хватает баланса между гневом черных и реалистичной оценкой того, в какой степени проблемы черных являются самоповрежденными последствиями антисоциального поведения. Гнев чернокожих растет, несмотря на то, что образ жизни чернокожих становится все более неблагополучным. Резко возросло число внебрачных рождений. Уровень образования снизился. Все больший процент молодых чернокожих вовлекается в преступную деятельность, до такой степени, что в настоящее время в пенитенциарных учреждениях больше чернокожих мужчин, чем в колледжах.

Эти порочные результаты могли иметь временный эффект увеличения притока ресурсов в сообщества низшего класса в период заката индустриализма за счет повышения угрозы встряски для общества в целом. Но эффект может быть лишь временным. Устранив благотворное влияние конкуренции, заставляющей отстающих соответствовать производственным нормам, государство всеобщего благосостояния помогло создать легионы дисфункциональных, параноидальных и плохо аккультурированных людей – социальный эквивалент пороховой бочки. Смерть национального государства и исчезновение перераспределения доходов в широких масштабах, несомненно, заставит некоторых из этих несчастных душ, страдающих психопатией, выступить против любого, кто кажется более благополучным, чем они. Поэтому разумно предположить, что социальный мир окажется под угрозой с наступлением информационного века, особенно в Северной Америке и в многонациональных анклавах Западной Европы.

"Мы никогда не сложим оружие [пока] Палата общин не примет закон о ликвидации всех машин, наносящих ущерб общности, и отменит закон о повешении нарушителей рамок. Но мы. Мы больше не будем подавать прошения – это не поможет – нужно бороться".

Подписано генералом армии регрессоров Недом Луддом Клерком "Redresser-forever Amen".

Неолуддиты

С учетом прошлого опыта антитехнологического бунта в начале XIX века и давней традиции коллективного насилия как в Европе, так и в Северной Америке, никто не должен удивляться неолуддитской атаке на информационные технологии и тех, кто их использует. Луддиты, упомянутые ранее, были рабочими-суконщиками, сосредоточенными в Западном Йоркшире, Англия, которые в 1811-1812 годах начали террористическую кампанию против автоматизированных земледельческих машин и внедривших их владельцев фабрик.

С почерневшими лицами луддиты бушевали в Западном Йоркшире, сжигая заводы и убивая владельцев фабрик, которые осмеливались внедрять новые технологии. Большая часть насилия была делом рук "кропперов", высококвалифицированных ремесленников, чей труд по работе с гигантскими ножницами весом до пятидесяти фунтов ранее был важнейшей частью производства шерстяной ткани. Но отделочная работа, которую выполняли кропперы, "поднимая ворс тизелями и обрезая ткань ножницами", была, как заметил Роберт Рид, автор лучшего и наиболее полного обсуждения восстания луддитов, "Земля потерянного содержания: восстание луддитов 1812": "Слишком проста, чтобы не быть механизированной".

Проект одной из механизированных земледельческих машин был набросан Леонардо да Винчи. Однако проект Леонардо по автоматической обрезке не нашел применения в течение нескольких веков. Наконец, к 1787 году устройство, подобное устройству Леонардо, было заново изобретено и запущено в производство в Англии. Как отмечает Рид, "все составные части технологии были известны так давно, что удивительно, что она не была представлена раньше […] Новое оборудование промышленной революции требовало так мало сил и умений для использования, что многие вакансии были заняты женщинами и маленькими детьми, первоначально за низкую зарплату. Одна из этих новых машин, даже управляемая относительно неквалифицированным специалистом, теперь могла за восемнадцать часов собрать урожай, на который у опытного земледельца с ручными ножницами уходило восемьдесят восемь часов".

Обратите внимание, что рабочие, которые выступали против механизации, были весьма дискриминированы в своей оппозиции к новым технологиям. Они нападали и боролись только с теми технологиями, которые вытесняли их собственные рабочие места или снижали спрос на квалифицированную рабочую силу. Когда предприниматель по имени Уильям Кук ввел в округе Западный Йоркшир ковроткацкое оборудование, это не вызвало никакого насилия. Не было предпринято никаких попыток сжечь мельницу Кука или уничтожить его оборудование, а тем более убить его. Как объясняет Роберт Рид в своей истории восстаний луддитов, новая технология Кука не вызвала сопротивления, потому что ковры были продуктом, "на котором до тех пор никто в долине не специализировался". Рид продолжает: "Поскольку Кук представил новый продукт и создал рабочие места, не основанные ни на каких традиционных методах, его фабрика процветала". Это пример, имеющий важное прикладное значение для будущего. Он предполагает, что думающие предприниматели в следующем тысячелетии сначала внедрят радикальную автоматизацию, позволяющую экономить труд, в регионах, где нет традиции производства какого-либо продукта или услуги, о которой идет речь.

Если верить прошлому, то самыми жестокими террористами в первые десятилетия нового тысячелетия будут не бездомные нищие, а перемещенные рабочие, которые раньше имели доходы и статус среднего класса. Это, безусловно, относится к восстанию луддитов 1812 года, в котором основную массу луддитов составлял не обедневший пролетариат, а квалифицированные ремесленники, привыкшие получать доходы, в пять и более раз превышающие доходы среднего рабочего. Эквивалентной группой сегодня, вероятно, были бы перемещенные рабочие заводов. К сожалению, если проанализировать демографическую ситуацию в большинстве стран ОЭСР, то можно найти больше областей, которые можно было бы выделить как потенциальные места проявления насильственной реакции.

Мировые национальные государства будут стремиться противодействовать киберэкономике и Суверенным Личностям, которые смогут воспользоваться ее преимуществами для накопления богатства. Яростная националистическая реакция охватит весь мир. Неотъемлемой частью этого будет антитехногенная реакция, эквивалентная восстаниям луддитов и других антитехнологов в Великобритании во время промышленной революции. На это следует обратить пристальное внимание, поскольку это может стать ключом к эволюции управления в новом тысячелетии. Одной из важнейших задач предстоящих великих преобразований будет поддержание порядка перед лицом эскалации насилия или, наоборот, уход от его последствий. Лица и фирмы, которые особенно ассоциируются с наступлением информационного века, включая тех, кто работает в Силиконовой долине, и даже поставщики электроэнергии, необходимой для питания новых технологий, должны будут проявлять особую бдительность в отношении вольнонаемного неолуддитского терроризма.

Такой безумец, как Унабомбер, к сожалению, может стимулировать появление бригад подражателей по мере роста разочарования от падения доходов и недовольства достижениями.

Мы подозреваем, что большая часть грядущего насилия будет связана со взрывами. Как сообщалось в газете New York Times, в 1990-е годы в Соединенных Штатах резко возросло число случаев внутреннего терроризма.

За последние пять лет они увеличились более чем на 50%, а за последнее десятилетие – почти в три раза. Число криминальных взрывов и попыток их совершения увеличилось с 1,103 в 1985 году до 3,163 в 1994. [...] В маленьких городах и пригородных кварталах, а также среди уличных банд внутри города, распространились своего рода садовые террористы.

Оборона становится частным благом

Несмотря на штрафные налоги, взимаемые национальными государствами в качестве цены за защиту, они вряд ли смогут эффективно обеспечить ее в ближайшие годы. Падение масштабов насилия, подразумеваемое новыми информационными технологиями, делает обеспечение массивного военного учреждения гораздо менее полезным. Это подразумевает не только снижение решительности в войне, что означает, что государства будут менее способны реально защищать граждан, но также подразумевает, что очевидная экстерриториальная гегемония США как мировой сверхдержавы будет менее эффективной в следующем веке, чем гегемония Великобритании в девятнадцатом. До начала Первой мировой войны власть можно было эффективно и решительно проецировать из ядра на периферию при относительно небольших затратах. В XXI веке угрозы, которые представляют крупные державы для безопасности жизни и имущества, неизбежно будут уменьшаться по мере возвращения к насилию. Падение отдачи от насилия говорит о том, что национальные государства или империи, способные осуществлять военную мощь в больших масштабах, вряд ли выживут или появятся в информационную эпоху.

По мере того, как фискальные требования для обеспечения адекватной обороны снижаются, рассмотрение услуги по защите в качестве частного товара становится все более оправданным.

В конце концов, угрозы безопасности в уменьшенном масштабе будут все чаще устраняться силами безопасности, которые могут быть задействованы на коммерческой основе, например, с помощью стен, заборов и периметров безопасности для отсеивания нарушителей порядка. Кроме того, состоятельный человек или фирма могут позволить себе нанять защиту от большинства угроз, которые могут возникнуть в информационную эпоху. В крайнем случае, уменьшение масштабов военных угроз увеличит опасность анархии или конкурентного насилия в пределах одной территории. Но это также усилит конкуренцию между юрисдикциями в предоставлении защиты на конкурентных условиях. Это будет означать активизацию покупок между юрисдикциями для предоставления услуг по защите, паспортных и консульских услуг, а также отправления правосудия.

В конечном итоге, конечно, суверенные личности, вероятно, смогут путешествовать по неправительственным документам, выдаваемым, подобно аккредитивам, частными агентствами и родственными группами. Не лишним будет предположить, что возникнет группа как своего рода торговая республика киберпространства, организованная по типу средневекового Ганзейского союза, для облегчения переговоров по частным договорам и контрактам между юрисдикциями, а также для обеспечения защиты своих членов. Представьте себе специальный паспорт, выданный Лигой суверенных личностей, идентифицирующий владельца как человека, находящегося под защитой Лиги.

Такой документ, если он появится, будет лишь временным артефактом перехода от национального государства и эпохи бюрократии, которую оно породило. До современного периода паспорта, как правило, не требовались для пересечения границ, которые в большинстве случаев были определены нечетко. Хотя в средневековых пограничных обществах иногда использовались письма о безопасном поведении, они обычно выдавались властями той страны, которую предстояло посетить, а не юрисдикции, из которой прибыл путешественник. Более важными, чем паспорт, были рекомендательные и кредитные письма, которые позволяли путешественнику найти ночлег и вести деловые переговоры. Этот день еще придет. В конечном счете, лица, находящиеся в состоянии алкогольного опьянения, смогут путешествовать вообще без документов. Они смогут идентифицировать себя на надежной биометрической основе с помощью систем распознавания голоса или сканирования сетчатки глаза, которые распознают их уникальным образом.

Короче говоря, мы ожидаем, что где-то в первой половине следующего века мир переживет настоящую приватизацию суверенитета. Это будет сопровождаться условиями, которые, как можно ожидать, сократят сферу принуждения до ее логического минимума. Однако для светских инквизиторов и реакционеров следующего тысячелетия перевод некогда "священных" атрибутов национальности на рыночные рельсы, которые будут покупаться и продаваться по принципу расчета затрат и выгод, будет вызывать ярость и угрозу.

В этой книге мы утверждаем, что для ведения информационной войны больше не нужно национальное государство. Такие войны могут быть предприняты компьютерными программистами, развертывающими большое количество "ботов" или цифровых слуг. Билл Гейтс уже обладает большими возможностями по взрыву логических бомб в уязвимых системах по всему миру, чем большинство национальных государств мира. В эпоху информационной войны любая компания по производству программного обеспечения или даже церковь сайентологии были бы более грозным антагонистом, чем накопленная угроза, исходящая от большинства государств, имеющих места в Организации Объединенных Наций.

Эта потеря власти национальными государствами является логическим следствием появления недорогих, передовых вычислительных мощностей. Микропроцессорная обработка одновременно снижает отдачу от насилия и впервые создает конкурентный рынок для услуг по защите, на которые в индустриальный период правительства устанавливали монопольные цены.

В новом мире коммерциализированного суверенитета люди будут выбирать свои юрисдикции так же, как сейчас многие выбирают своих страховых операторов или свои религии.* Юрисдикции, не способные предоставить подходящий набор услуг, какими бы они ни были, столкнутся с банкротством и ликвидацией, так же как это делают некомпетентные коммерческие предприятия или неудачные религиозные конгрегации. Таким образом, конкуренция позволит мобилизовать усилия местных органов власти для улучшения их возможностей по экономичному и эффективному предоставлению услуг.

В этом отношении конкуренция между юрисдикциями в предоставлении общественных благ будет иметь влияние, аналогичное тому, которое наблюдается в других сферах жизни. Конкуренция обычно повышает удовлетворенность клиентов.

* См. Стивен Дж. Дунер, "Выбирая свою религию", журнал "Нью-Йорк Таймс", 31 марта 1996 г., с. 36f.

КОНКУРЕНЦИЯ И АНАРХИЯ

Важно иметь в виду, что конкуренция между юрисдикциями, которую мы ожидаем, не является в основном конкуренцией между организациями, применяющими насилие на одной и той же территории. Как указывалось ранее, конкурентные организации, использующие насилие, имеют тенденцию увеличивать проникновение насилия в жизнь, снижая экономические возможности. По словам Лейна, в применении насилия, очевидно, были большие преимущества масштаба при конкуренции между предприятиями, применяющими насилие, или при установлении территориальной монополии. Этот факт является основным для экономического анализа одного из аспектов государственного управления: промышленность, использующая насилие и контролирующая его, была естественной монополией, по крайней мере, на землю. В территориальных пределах оказываемая им услуга может быть произведена монополистом гораздо дешевле. Конечно, бывали случаи, когда предприятия, применяющие насилие, соревновались в требовании платы за защиту почти на одной и той же территории, например, во время Тридцатилетней войны в Германии. Но такая ситуация была еще более неэкономичной, чем конкуренция на одной и той же территории между соперничающими телефонными системами.

Комментарий Лейна информативен в двух отношениях. Во-первых, мы согласны с его общим выводом о том, что суверенные государства будут стремиться к территориальной монополии, поскольку это позволит им предлагать более дешевые и эффективные услуги по защите. Вторым интересным аспектом комментария Лейна является его датированное сравнение с монопольной телефонной связью. Очевидно, что теперь мы знаем, что телефонные системы не обязательно должны быть монополиями. Это вносит осторожность в анализ. Изменения в технологических условиях могут в некоторой степени отменить общий вывод о нежизнеспособности анархии в территориальных пределах.

Например, если киберактивы вырастут до больших масштабов в сфере, которая выведет их за пределы досягаемости принуждения, ценообразование услуг по защите может стать не столько вопросом "спроса", сколько вопросом рыночных переговоров.

Тем не менее, то, о чем мы здесь говорим, отличается от всеобщей анархии – а именно, конкуренции между юрисдикциями, каждая из которых пользуется монополией на насилие на своей территории. Мы видим, что такие юрисдикции конкурируют между собой, пытаясь предложить как можно более выгодные услуги по защите, привлекательные для их "клиентов". Следует признать, что в информационную эпоху, несомненно, будет больше двусмысленностей в предоставлении услуг по защите, при более полном частном предоставлении полицейских и оборонных услуг, чем мы привыкли видеть раньше. Тем не менее, конкуренция, которую мы представляем себе, отличается от столкновения множества охранных агентств, борющихся в больших масштабах за предоставление услуг различным клиентам на одной и той же территории, что является анархией. Тем не менее, по строгой логике, умножение суверенитетов, когда индивиды берут на себя все большую роль суверенов в случаях, когда они накапливают достаточные ресурсы, неизбежно подразумевает увеличение масштабов анархии в мире. Отношения между суверенитетами всегда анархичны. Нет и никогда не было мирового правительства, регулирующего поведение отдельных суверенных государств, будь то мини-государства, национальные государства или империи. Как пишет Джек Хиршлейфер, “В то время как объединения, начиная от первобытных племен и заканчивая современными национальными государствами, внутри управляются той или иной формой закона, их внешние отношения друг с другом остаются в основном анархическими". Когда в мире больше суверенных образований, неизбежно больше отношений происходит более чем в одной юрисдикции и, следовательно, являются анархическими.

Важно отметить, что анархия, или отсутствие подавляющей власти для разрешения споров, не является синонимом полного хаоса или отсутствия формы или организации. Хиршлейфер отмечает, что анархию можно анализировать: "межплеменные или международные системы также имеют свои закономерности и систематические анализируемые паттерны". Другими словами, как "хаос" в математике может подразумевать сложную и высокоупорядоченную форму организации, так и "анархия" не является полностью бесформенной или неупорядоченной.

Хиршлейфер анализирует ряд анархических ситуаций. К ним относятся, помимо отношений между суверенными государствами, война банд в Чикаго времен сухого закона и "золотодобытчики против претендующих на прииски (claim-jumpers) во время калифорнийской золотой лихорадки". Обратите внимание, что, несмотря на то, что к началу золотой лихорадки в 1849 году Калифорния была частью Соединенных Штатов, условия на золотых приисках правильно называть анархией. Как отмечает Хиршлейфер, "официальные органы закона были бессильны". Он утверждает, что топографические условия в горных поселках, а также эффективная организация самосуда старателями для борьбы с бандитами, затрудняли бандам чужаков захват золотых приисков, несмотря на отсутствие эффективных правоохранительных органов. Другими словами, при определенных условиях ценная собственность может быть эффективно защищена даже в условиях анархии.

Вопрос в том, имеет ли теоретический Хиршлейферский анализ динамики спонтанного порядка дарвиновской "естественной экономики" какое-либо отношение к экономике информационной эпохи. Мы подозреваем, что это так. Хотя мы не ожидаем повсеместного распространения анархии или условий, присутствующих на приисках, мы ожидаем увеличения числа анархических отношений в мировой системе. В свете этих ожиданий, аргумент Хиршлейфера об условиях, при которых "два или более анархических соперника" могут "сохранить жизнеспособные доли социально доступных ресурсов в равновесии", наводит на размышления!

В частности, он исследует, когда анархия склонна "распадаться" на тиранию или иерархию доминирования, что происходит, когда анархические стороны могут быть покорены подавляющим авторитетом.

Эти вопросы могут быть более важными для понимания в информационную эпоху, чем в индустриальную. Отчасти причина того, что более тонкие различия в динамике анархии были менее важны в последние века, чем они могут быть в новом тысячелетии, заключается именно в том, что отдача от насилия росла на протяжении всего современного периода. Это означало, что накопление все больших и больших военных сил, как это делали национальные государства в последние столетия, как правило, приводило к решающим военным действиям. Решающая война, почти по определению, подчиняет себе анархию, ставя соперников за контроль над ресурсами под господство более могущественной власти. С другой стороны, снижение решительности в бою, соответствующее превосходству обороны в военных технологиях, способствует динамической стабильности анархии. Поэтому очевидное влияние информационных технологий на снижение решительности военных действий должно сделать анархию между минисуверенитетами более стабильной и менее склонной к замене через завоевание большим правительством. Меньшая решительность в бою также подразумевает меньшее количество сражений, что является обнадеживающим выводом в информационную эпоху.

Жизнеспособность

Еще одним важным условием сохранения анархии является жизнеспособность или достаточность дохода. Люди, не имеющие достаточного дохода для поддержания жизни, скорее всего, либо (1) потратят много сил на борьбу, чтобы захватить достаточно ресурсов для выживания, либо (2) капитулируют перед другим соперником в обмен на еду и пропитание. Нечто подобное произошло с подъемом феодализма во время преобразований 1000 года. Мы ожидаем, что все большее число людей с низким уровнем дохода в западных странах, которые раньше зависели от трансфертных платежей от государства, будут работать с богатыми домохозяйствами в качестве слуг. Тем не менее, сам факт неуязвимости некоторых соперников в гоббсовской схватке (или войне всех против всех) неубедителен. Как говорит Хиршлейфер, "сам факт низкого дохода в условиях анархии […] сам по себе не дает четкого указания на то, что может произойти дальше".

Характер активов

Еще одним интересным условием устойчивости анархии является то, что ресурсы должны быть "предсказуемыми и защищаемыми". Согласно анализу Хиршлейфера, "анархия – это социальное устройство, в котором соперники борются за завоевание и защиту долговечных ресурсов". Он определяет "долговечные ресурсы" как "земельные территории или мобильные капитальные товары". В информационную эпоху цифровые ресурсы могут оказаться предсказуемыми, но они не будут "долговечными ресурсами" того типа, который Хиршлейфер отождествляет с территориальностью и анархией. Действительно, если цифровые деньги можно переводить в любую точку планеты со скоростью света, завоевание территории, на которой зарегистрирован кибербанк, может оказаться пустой тратой времени. Государства, желающие подавить суверенные личности, должны будут одновременно захватить как банковские гавани мира, так и гавани данных. Даже в этом случае, если шифрованные системы разработаны правильно, национальные государства смогут лишь саботировать или уничтожать определенные суммы цифровых денег, но не изымать их.

Вывод заключается в том, что наиболее предсказуемыми и уязвимыми активами богатых людей в наступающей информационной эпохе могут стать их физические лица – другими словами, их жизни.

Именно поэтому мы опасаемся терроризма в стиле луддитов в ближайшие десятилетия, некоторые из которых, возможно, тайно поощряются агентами-провокаторами, работающими на национальные государства.

Однако в долгосрочной перспективе мы сомневаемся, что ведущим национальным государствам удастся подавить суверенных индивидуумов. С одной стороны, существующие государства, особенно в бедных регионах, поймут, что им выгоднее укрывать суверенные личности, чем поддерживать солидарность с североатлантическими национальными государствами и отстаивать святость "международной" системы. Тот факт, что обанкротившиеся государства благосостояния с высокими налогами хотят сохранить "своих граждан" и "свои капиталы" в "своей стране", не станет убедительным мотивом для сотен раздробленных суверенитетов в других странах.

Мы говорим это, несмотря на то, что существуют тысячи многонациональных организаций, призванных определять поведение различных мировых суверенитетов.

Можно не сомневаться, что некоторые из этих организаций, такие как Европейский союз и Всемирный банк, являются влиятельными. Но помните, что юрисдикции, которые приветствуют суверенных лиц, получают значительную выгоду от их присутствия. Даже такая свиноголовая держава, как Соединенные Штаты, которая в соответствии с текущими тенденциями должна активно работать, чтобы предотвратить появление киберэкономики вне контроля правительства США, в конечном итоге не захочет исключать тех жителей земного шара с положительными банковскими балансами, которые не хотят быть американцами. Это особенно вероятно в связи с тем, что шопинг сегодня является одним из основных увлечений путешественников. В конечном итоге, хотя и намного позже других, Соединенные Штаты или их фрагменты присоединятся к коммерциализации суверенитета из-за конкурентного давления.

Спрос создает предложение

На начальном этапе это давление будет сильнее ощущаться в национальных государствах с наиболее слабыми балансами. Среди новых "оффшорных" центров будут фрагменты и анклавы нынешних национальных государств, таких как Канада и Италия, которые почти наверняка распадутся задолго до конца первой четверти XXI века. Зарождение глобального рынка высококачественных, экономически эффективных юрисдикций будет способствовать их появлению. Как и в обычной торговле, мелкие конкуренты будут более проворными и смогут соперничать более эффективно. Малонаселенная юрисдикция может легче структурировать себя для эффективной работы.

Информационная элита обратится за качественной защитой по договору за разумную плату. Хотя эта плата будет намного меньше той, которая потребуется для перераспределения заметной выгоды среди всего населения национальных государств, как они сейчас устроены, с десятками миллионов и сотнями миллионов граждан, она не будет тривиальной в юрисдикции с населением в десятки тысяч или сотни тысяч человек. Налоговые платежи и другие экономические преимущества, связанные с присутствием небольшого числа чрезвычайно богатых людей, означают гораздо большую выгоду на душу населения для юрисдикции с небольшим, а не огромным населением.

Поскольку местонахождение предприятий будет практически несущественным, за исключением чисто негативного аспекта, что некоторые адреса будут подразумевать более высокие обязательства, чем другие, небольшим юрисдикциям будет легче установить коммерчески успешные условия защиты.

Поэтому юрисдикции с небольшим населением будут иметь решающее преимущество в формулировании фискальной политики, привлекательной для суверенных лиц.

Мы считаем, что эпоха национального государства закончилась, но это не значит, что притягательность национализма как средства воздействия на человеческие эмоции сразу же утихнет. Как идеология, национализм имеет все возможности для того, чтобы использовать универсальные эмоциональные потребности. Все мы испытывали чувство благоговения, такое, какое можно испытать, впервые увидев гигантский водопад или впервые оказавшись у входа в великий собор. Все мы испытывали чувство принадлежности, например, на семейном рождественском празднике или в составе успешной команды в каком-либо виде спорта. Человеческая культура требует ответа на обе эти сильные эмоции. Нас освещает историческая культура нашей собственной страны, которая сама является частью более широкой культуры человечества. Нас успокаивает осознание того, что мы принадлежим к культурной группе, что дает нам чувство причастности и идентичности.

Влияние этих культурных символов может оказывать сильнейшее эмоциональное воздействие. Американские ассоциации флага, национального гимна или семейного застолья в День благодарения, английские ассоциации монархии или крикета – все это прочно закрепилось в воображении американцев и англичан соответственно, закрепилось благодаря повторению и проникло глубоко в подсознание. Такие символы помогают нам понять, что мы за люди, и напоминают нам о национальной культуре. Когда демонстранты, выступающие против войны во Вьетнаме, хотели шокировать остальные Соединенные Штаты, они сожгли флаг. Отчужденные англичане нападают на монархию и даже копают ямы в крикетных полях.

Эти триггерные точки являются поверхностными, но немаловажными. Это ассоциации, за которые нас учили проливать кровь. Какими бы ни были изменения в мегаполитических условиях или вызванные ими изменения в институтах, они, вероятно, останутся важными в воображении людей, достигших совершеннолетия, как и мы, в двадцатом веке.

ГЛАВА 10: СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

"Демократические политические системы – это недавнее дело в историческом плане. Они имели короткое существование в Греции и Риме, после чего вновь появились в 18 веке, менее 200 лет назад… Возможно, цикл отречения начался снова".

— УИЛЬЯМ ПФАФФ

Не секрет, что демократия была относительно редким и мимолетным явлением в истории правительств. В те времена, древние и современные, когда демократия преобладала, ее успех зависел от мегаполитических условий, которые усиливали военную мощь и значимость масс. Историк Кэрролл Куигли исследовал эти характеристики в работе “Оружейные системы и политическая стабильность”.

В их число входят:

1. Дешевое и широко распространенное оружие. Демократия имеет тенденцию процветать, когда стоимость приобретения полезного оружия низка.

2. Оружие, которое может быть эффективно использовано любителями. Демократия более вероятна, когда каждый может использовать эффективное оружие, не проходя длительного обучения.

3. Военное преимущество большого числа пеших участников сражения.

Как отмечает Куигли, "периоды господства пехоты были периодами, когда политическая власть была более широко рассредоточена в обществе и демократия имела больше шансов на победу". Вряд ли это исчерпывающий каталог условий, при которых может существовать демократия. Если бы это было так, демократия не стала бы победоносной системой в конце двадцатого века. В сумерках индустриальной эпохи оружие было, пожалуй, дороже, чем когда-либо. И многие из самых эффективных видов оружия, безусловно, требовали специалистов для эффективного использования. Более того, война в Персидском заливе между США, их союзниками и Ираком доказала, насколько уязвимы крупные контингенты пехоты, даже если они находятся в окопах и оборонительных сооружениях. Так почему же на исходе двадцатого века демократия, как оказалось, процветает в этих условиях?

ДЕМОКРАТИЯ – БРАТ-БЛИЗНЕЦ КОММУНИЗМА?

В пятой главе мы предложили парадоксальное объяснение, а именно: демократия процветала как брат-близнец коммунизма именно потому, что она способствовала беспрепятственному контролю над ресурсами со стороны государства.

Этот вывод может показаться глупым для "здравого смысла" индустриальной эпохи. Мы не отрицаем, что в условиях индустриального общества демократические системы и коммунизм были разительными противоположностями. Но с точки зрения мегаполитической перспективы, как их скорее можно рассматривать с позиции информационного века, эти две системы имеют больше общего, чем можно было бы предположить.

В условиях, когда вооружение было гротескно дорогим, демократия стала механизмом принятия решений, максимизирующим контроль над ресурсами со стороны государства. Как и государственный социализм, демократические системы предоставляли огромные средства для финансирования массивного военного ведомства. Разница заключалась в том, что демократическое государство всеобщего благосостояния передавало в руки государства еще больше ресурсов, чем это могли сделать государственные социалистические системы. Это о чем-то говорит, потому что государственные социалистические или коммунистические системы претендовали практически на все активы, которые стоило иметь.

Рассматриваемое беспристрастно как механизм сбора ресурсов демократическое государство превосходит государственный социализм как рецепт обогащения государства. Как мы объясняли ранее, демократия позволила получить значительно больше денег для армии, потому что демократия совместима с частной собственностью и капиталистической производительностью.

Государственная социалистическая система была основана на доктрине, что государство владеет всем. Демократическое государство всеобщего благосостояния, напротив, предъявляло более ограниченные первоначальные требования.

Оно делало вид, что допускает частную собственность, хотя и условную, и тем самым использовало превосходные стимулы для мобилизации производства. Вместо того чтобы управлять всем с самого начала, демократические правительства на Западе позволили частным лицам владеть собственностью и накапливать богатство. Только после того, как богатство было создано, демократические национальные государства вмешались и обложили налогом большую его часть.

Слово "большой" должно быть написано с заглавной буквы. Например, в 1996 году пожизненная ставка федерального налога в США составляла семьдесят три цента на доллар. Для владельцев корпораций, получающих доход в виде дивидендов, ставка составляла восемьдесят три цента на доллар. А для тех, кто хотел оставить или передать деньги внукам, ставка федерального налога составляла девяносто три цента с доллара. Если учесть еще и налоги штатов и местные налоги , то демократическое правительство на всех уровнях конфискует львиную долю каждого доллара, заработанного в США. Хищнические налоговые ставки сделали демократическое государство де-факто партнером с долей от трех четвертей до девяти десятых во всех доходах. Конечно, это было не то же самое, что государственный социализм. Но близко к нему.

Демократическое государство просуществовало дольше, потому что оно было более гибким и собирало более значительные ресурсы по сравнению с теми, которые были доступны в Москве или Восточном Берлине.

"Неэффективность там, где она имеет значение"

Мы описали мегаполитические преимущества демократии как правила принятия решений для могущественного правительства как "неэффективность там, где это важно". По сравнению с коммунизмом, государство всеобщего благосостояния действительно было гораздо более эффективной системой. Но по сравнению с таким анклавом, как Гонконг, государство всеобщего благосостояния было неэффективным. Темпы роста в Гонконге были баснословными, но их превосходство заключалось именно в том, что житель Гонконга, а не правительство, мог прикарманить 85% выгоды от более быстрого роста.

Гонконг, конечно, не является демократическим государством. По сути, это ментальная модель той юрисдикции, чье процветание мы ожидаем увидеть в информационную эпоху. В индустриальную эпоху Гонконгу не нужно было быть демократическим государством, поскольку он был избавлен от неприятной необходимости собирать ресурсы для поддержки грозного военного ведомства. Гонконг был защищен от внешнего мира, поэтому он мог позволить себе поддерживать действительно свободную экономику.

Именно способность загребать ресурсы сделала демократию верховной структурой в мегаполитических условиях индустриальной эпохи.

Массовая демократия шла рука об руку с индустриализмом. Как сказал Элвин Тоффлер, массовая демократия "является политическим выражением массового производства, массового распределения, массового потребления, массового образования, средств массовой информации, массовых развлечений и всего остального". Теперь, когда информационные технологии вытесняют массовое производство, логично ожидать заката массовой демократии. Исчез важнейший мегаполитический императив, благодаря которому массовая демократия восторжествовала в индустриальную эпоху. Поэтому это лишь вопрос времени, пока массовая демократия не пройдет путь своего брата-близнеца – коммунизма.

Массовая демократия несовместима с информационной эпохой. Минутное размышление показывает, что технология информационной эпохи по своей сути не является массовой. В военном плане, как мы уже указывали, это открывает потенциал для "умного оружия" и "информационной войны", в которой "логические бомбы" могут саботировать централизованные системы командования и управления. Информационные технологии не только явно указывают на совершенствование оружия, управляемого специалистами; они также снижают решительность военных действий, улучшая относительное положение обороны. Микротехнологии позволяют резко увеличить военную мощь отдельных людей, одновременно снижая значимость массовых пехотных формирований.

В конечном счете, это означает конец массовой демократии, особенно в ее преобладающей форме – представительного самоуправления либо конгрессного, либо парламентского типа.

МЕГАПОЛИТИКА ИСКАЖЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ

Когда мегаполитические условия сильно меняются, как это происходит сейчас, неизбежно меняется и организация власти. На самом деле, форма представительного правления традиционно была артефактом распределения грубой силы. Об этом свидетельствует сам факт того, что представители выбираются по географическому принципу, а не каким-то другим способом.

Подумайте об этом. В принципе, законодательный орган был бы столь же демократичным, если бы его члены выбирались в соответствии с любым произвольным делением населения.

Парламентские округа или округа Конгресса могут быть основаны на днях рождения или даже на алфавитных избирательных округах. Каждый родившийся 1 января мог голосовать из одного списка, состоящего из 256 кандидатов. Те, кто родился 2 января, от другого. Или каждый человек, чье имя начинается от "Аа" до "Аф", мог выбирать из одного списка кандидатов. Те, чьи имена начинались на "Аг", выбирали между собой. И так далее.

Сейчас такой системы не существует по нескольким причинам. Первая и достаточная причина заключается в том, что в восемнадцатом веке это было технологически непрактично. Но еще более важным является тот факт, что избирательные округа по дате рождения или по алфавиту не отражали и даже приблизительно не отражали то распределение грубой силы, которое должно было проявиться в голосовании в то время. Людей, которые разделяли не более чем дни рождения или первые несколько букв своих имен, было и остается чрезвычайно трудно организовать в какую-либо последовательную базу власти.

Почему господствуют географические срезы?

Голосование действительно началось как прокси для военного конкурса. И таковым оно и остается, хотя бы в завуалированном виде. Такие соревнования могут быть организованы по географическому признаку, реже – по родственному или религиозному.

Они не могут быть организованы на основе дней рождения или инициалов.

Они также не могут быть эффективно организованы по профессиям, за исключением тех случаев, когда профессии ограничены наследственными гильдиями, как касты в Индии, или группируются локально, как фермеры в Айове.

Вся суть существующих формул представительства заключается в том, что они представляют интересы, обусловленные географически, а не по каким-то другим параметрам.

Исторически сложилось так, что ключом к военному успеху был контроль над территорией. Все военные угрозы сформированы на местах.

Представительные системы направлены на то, чтобы обеспечить другое место для выражения этой власти. Тот факт, что они неизбежно склонны продвигать местные корыстные интересы, является артефактом формулы представительства. Географические избирательные округа побуждают представителей оказывать предпочтение особым группам в ущерб общим интересам, которые разделяют все жители страны.

Новые возможности впереди. Как показал анализ экономистов общественного выбора, незначительные на первый взгляд изменения в структуре выборов или способе подсчета голосов имеют большие и предсказуемые последствия в изменении результата. Вот почему серьезные студенты, изучающие политику сегодня, должны быть серьезными студентами, изучающими конституции. И это одно из соображений, которое заставило нас посмотреть за пределы конституций на конечную метаконституцию, определяемую преобладающими мегаполитическими факторами данной среды.

Технологические изменения уже сместили некоторые основы ограничения избирательного права географическими округами. Когда в восемнадцатом и девятнадцатом веках возникли современные представительские системы, почти все коммуникации были локальными. Большинство людей жили и умирали в нескольких милях от места своего рождения, и вся торговля и общение велись на местном уровне. Сегодня во всем мире существует мгновенная связь. Вы можете вести дела с человеком, находящимся за пять тысяч километров, почти так же легко, как с соседом. Все в большей степени экономика преодолевает географические ограничения.

Общество стало гораздо более мобильным. Так же, как и богатство в информационную эпоху. В отличие от сталелитейного завода, компьютерную программу нелегко сделать заложником местного политического процесса. Сталелитейный завод едва ли можно сдвинуть с места, когда законодатели решают обложить его налогом или регулировать деятельность его владельцев. Компьютерная программа может быть передана по модему со скоростью света в любую точку мира. Владелец может упаковать свой портативный компьютер и улететь. Это также подрывает мегаполитические основы географических избирательных округов.

Основная трудность, которую разделяют все представительные демократические системы в свете нашего анализа, заключается в том, что их географические избирательные округа в чрезмерной степени представляют корыстные интересы предприятий индустриальной эпохи. “Проигравшие" или "оставшиеся позади" – это идеальные избиратели, географически сконцентрированные и политически нуждающиеся. История индустриальной демократии подтверждает это. "Победители" из новых отраслей промышленности были хронически недопредставлены в законодательных дискуссиях даже в разгар индустриальной эпохи в 1930-х годах.

Тенденция политиков представлять существующих, устоявшихся конкурентов, а не новые предприятия, которые могут появиться, или потенциальных клиентов новых предприятий, вероятно, является неотъемлемой чертой представительного правления. Как утверждал Манкур Олсон в книге Взлет и падение наций, долгоживущие отрасли имеют тенденцию создавать более эффективные "распределительные коалиции" для лоббирования и борьбы за политическую добычу.

Эта проблема неизмеримо возрастает, когда речь идет об экономике информационного века. Более креативные участники новой экономики географически распределены. Поэтому они вряд ли образуют достаточную концентрацию, чтобы привлечь внимание законодателей, как это делают ловцы лосося в Шотландии или фермеры, выращивающие пшеницу в Саскачеване.

Действительно, многие из динамичных личностей новой экономики вряд ли являются гражданами даже самой обширной юрисдикции. Таким образом, у них будет мало "голосов" в законодательных дискуссиях представительных демократий. В качестве показательного примера можно привести неблаговидные усилия американских докторов математических наук, направленные на то, чтобы помешать иностранным математикам получить работу в США. Их ксенофобские заявления в Конгресс, направленные на то, чтобы запретить работодателям принимать на работу по заслугам, с большой долей вероятности будут услышаны. Устаревшее географическое представление, оставшееся от индустриальной эпохи, не принимает во внимание иностранных математиков или любых других важнейших участников процветания, которые не являются избирателями.

"Почему люди верят в легитимность демократических институтов? Ответить на этот вопрос почти так же сложно, как объяснить, почему люди верят в те или иные религиозные догмы, поскольку, как и в случае с религиозными верованиями, степень понимания, скептицизма и веры широко варьируется в обществе и во времени”.

— ХУАН Х. ЛИНЗ

Лишь немногие начали согласованно думать о последствиях технологических изменений для подрыва индустриализма и изменения распределения доходов.

Очевидно, что демократия вряд ли будет чем-то большим, чем рецептом узаконенного паразитизма, если доходы будут расходиться так широко, как это возможно в информационной экономике. Еще меньше тех, кто заметил подразумеваемую несовместимость между некоторыми институтами индустриального правительства и мегаполитикой постиндустриального общества. Независимо от того, признаются ли эти противоречия открыто или нет, их последствия будут становиться все более очевидными по мере того, как по всему миру будут множиться примеры политических неудач. Институты управления, возникшие в современный период, отражают мегаполитические условия одного или нескольких столетий назад. Они пережили переход от аграрного общества к городскому индустриализму. Но информационная эпоха может потребовать новых механизмов представительства, чтобы избежать хронической дисфункции и даже краха в советском стиле.

Во многих странах можно ожидать кризисов неправильного управления, поскольку политические обещания сдуваются, а у правительств заканчиваются кредиты и институциональная поддержка.

В конечном счете, должны появиться новые институциональные формы, способные сохранить свободу в новых технологических условиях и в то же время дать выражение и жизнь общим интересам, которые разделяют люди.

Все это указывает на конец массовой демократии, какой мы ее знали в двадцатом веке. Вопрос в том, что займет его место? Если бы единственной альтернативой массовой демократии была диктатура, при которой человек не имеет права голоса в своей судьбе, то можно было бы поддаться искушению присоединиться к "восстанию против будущего" неолуддитов. К счастью, однако, диктатура не является единственной альтернативой массовой демократии. Мы считаем, что технологии информационной эпохи приведут к появлению новых форм управления – точно так же, как сельскохозяйственная революция и, позднее, индустриальная эпоха привели к появлению своих собственных отличительных форм социальной организации.

Какими могут быть эти новые институты? Где-то, в какой-то юрисдикции, когда-то до наступления конца света, кто-то осознает потенциал, который предлагают компьютерные технологии для создания действительно представительного правительства. Предполагаемая проблема чрезмерных расходов на избирательные кампании и несомненное раздражение от хронической политической агитации могли бы быть решены в одно мгновение. Вместо того, чтобы избираться, представители могли бы выбираться путем сортировки совершенно случайно, с высокой статистической вероятностью того, что их таланты и взгляды будут совпадать со взглядами населения в целом.

Это была бы всего лишь современная версия древнегреческой системы отбора по жребию. Как подробно описывает Э. С. Стэйвли в своей авторитетной истории Греческое и римское голосование и выборы, многочисленные должности в Афинах, от магистратов до архонтов, выбирались путем сортировки вместо выборов. Это было ловко осуществлено, несмотря на механические ограничения на рандомизацию шансов, с помощью машины распределения, "или, как ее называли афиняне, клеротерион". Ряд черных и белых бобов использовался в качестве случайных счетчиков для определения того, кто будет выбран для замещения различных должностей, а также "для определения порядка, в котором племенные секции в Совете должны были выступать в качестве плитанеев".

Классическое происхождение этой идеи может придать ей дополнительную степень достоверности. Но ее главная привлекательность заключается именно в том, что она позволит избежать недостатков самоотбора в политике. Это статистически гарантирует, что меньше юристов и эгоистов будут заниматься общественными делами.

Законодательные органы могут состоять из настоящих представителей. Поскольку их не объединяла бы погоня за властью, и у них были бы ничтожные шансы в любом случае быть вновь избранными путем сортировки, они могли бы свободно вести дела правительства и формулировать политику на основе рационального анализа вопросов.

Прямые комиссионные

Сегодня у политиков, нацеленных на оптимизацию голосов, мало стимулов для последовательного анализа проблем. Поэтому неудивительно, что их достижения в реальном решении проблем столь жалки по сравнению с предпринимателями, руководителями предприятий и тренерами спортивных команд, которые получают вознаграждение в зависимости от результатов работы. Вознаграждение законодателей, основанное на результатах их деятельности, не сделает каждого выбранного наугад таким же эффективным, как Ли Куан Ю. Однако есть все основания полагать, что эффективность работы значительно повысится, если оплата труда законодателей будет зависеть от какого-либо объективного показателя эффективности, например, роста дохода на душу населения после уплаты налогов. Платите им по результатам работы, и вероятность того, что они будут работать, возрастет в тысячу раз.

Выигрыш для общества от политики, повышающей реальный доход за вычетом налогов, может быть огромным. Почему бы не платить премьер-министрам и президентам хотя бы малую долю прибыли, которую приносит их политика? Средства на такие выплаты можно было бы собирать в виде небольшого, ненавязчивого налога. Такое соглашение освободило бы общество от угрозы, с которой оно сегодня сталкивается со стороны амбициозных людей с особым политическим талантом, таких как Ричард Никсон и Билл Клинтон.

"Они приносили ему золото, серебро и одежду; но "Христос" раздал все это бедным. Когда подносили дары, он и его спутница падали на земь и возносили молитвы, но затем, поднявшись на ноги, он приказывал собравшимся поклониться ему. Позже он организовал вооруженную группу, которую водил по сельской местности, подкарауливая и грабя путников, встречавшихся им на пути. Но и здесь его амбиции были направлены не на то, чтобы стать богатым, а на то, чтобы ему поклонялись.

Он раздал всю добычу тем, у кого ничего не было, включая, надо полагать, и своих собственных последователей".

— НОРМАН КОН

Личности мессианского типа

Слишком мало внимания уделяется тому факту, что избирательная политика заманивает во власть неуравновешенных, мессианских личностей.

Такие люди существовали и часто представляли серьезную угрозу социальному порядку даже в аграрных обществах до возникновения демократических политических систем. Рассматривая карьеру Евдо де Стелла, бретонского Христа, Адельберта в восьмом веке, Эона в одиннадцатом, Танхельма из Антверпена, Мельхиора Хоффмана, Бернта Ротмана и им подобных, можно выделить несколько моментов. Чем более очевидными кажутся их политические таланты, тем больший ущерб они наносят. Поскольку государство еще не занималось организацией широко распространенного систематического принуждения, эти ранние протополитики часто брали на себя обязанность грабить и мародерствовать, чтобы получить деньги для раздачи своим последователям из числа бедных.

Протополитики в действии

Рассказы об их выходках производят впечатление талантов вне времени, как чтение о семифутовых мужчинах, бегающих по площадке до изобретения баскетбола. Сегодня, благодаря НБА, уродливо высокие мужчины зарабатывают миллионы, занимаясь дриблингом и данкингом. Если бы баскетбол исчез, они бы снова затерялись в недрах общества, вероятно, появляясь в основном в качестве цирковых аттракционов и в шоу.

Демагоги до изобретения политики обращались к ближайшему подобию политики, которое мог предложить аграрный мир: странствующей проповеди. Они выступали перед толпой и, подобно политикам, красноречиво обещали лучшую жизнь тем, кто пойдет за ними. Тогда, как и сейчас, бедные были главной мишенью демагогов.

Великая история милленаристских движений Нормана Кона, Преследуя тысячелетие, рассказывает о карьере многочисленных мессианских лидеров до выборов. В его описаниях легко распознать сильное сходство типа личности с харизматическим политиком современного периода.

Этот лидер, подобно фараону и многим другим "божественным царям", обладает всеми атрибутами идеального отца: он совершенно мудр, совершенно справедлив, он защищает слабых. Но с другой стороны, он также является сыном, чья задача – преобразить мир, Мессией, который должен установить новое небо и новую землю и который может сказать о себе: "Се, творю все новое!" И как отец, и как сын эта фигура колоссальна, сверхчеловечна, всемогуща. Ему приписывают такое обилие сверхъестественных способностей, что его представляют себе излучающим свет…

Более того, будучи исполненным этим божественным духом, эсхатологический лидер обладает уникальной чудотворной силой. Его армии будут неизменно и триумфально побеждать; Его присутствие заставит землю давать урожай; Его царствование будет веком такой совершенной гармонии, какой никогда не знал старый, развращенный мир.

Конечно, этот образ был чисто фантастическим, в том смысле, что он не имел никакого отношения к реальной природе и возможностям любого человека, который когда-либо существовал или когда-либо мог существовать. Тем не менее, это был образ, который можно было спроецировать на живого человека; и всегда находились люди, которые были более чем готовы принять такую проекцию, которые на самом деле страстно желали, чтобы их считали непогрешимыми, чудотворными спасителями. “И секрет возвышения, которым они пользовались, никогда не лежал ни в их рождении, ни в значительной степени в их образовании, но всегда в их личностях. Современные рассказы об этих мессиях бедноты обычно подчеркивают их красноречие, властную осанку и личный магнетизм. Прежде всего, создается впечатление, что даже если некоторые из этих людей, возможно, были сознательными самозванцами, большинство из них действительно считали себя воплощенными богами. И эта полная убежденность достаточно легко донеслась бы до толпы, которая глубочайшим образом желала обрести именно эсхатологического спасителя.”

Хотя этот отрывок удивительно лаконично описывает потенциальных спасителей-милленаристов, которые часто тревожили средневековое общество, он не может передать весь колорит магического исследования Кона. Нельзя прочитать все произведение, не распознав в выходках этих пророков знакомые черты современного демагога: красноречие, "личный магнетизм", "мессианские притязания" и постоянное желание, чтобы ему поклонялись как трибуну бедных.

Основное различие, которое можно обнаружить между тем, как средневековое общество принимало этих самозванцев, и тем, что дала демократия в конце двадцатого века, заключается в том, что в Средние века таких людей обычно казнили, в то время как в конце двадцатого века современная демократическая политика предоставляет им открытый канал для законного захвата власти в национальном государстве. Система, которая регулярно передает контроль над крупнейшими, самыми смертоносными предприятиями на земле победителю конкурса популярности между харизматичными демагогами, в долгосрочной перспективе будет от этого страдать.

Платите руководителям за хорошую работу

Рациональный процесс отбора в сочетании с конструктивной структурой стимулов для поощрения позитивного руководства приведет к тому, что у руля правительства окажутся способные люди. Это также мобилизует новые типы талантов, которые в противном случае обычно не проявляли бы интереса к проблемам управления.

Самых талантливых руководителей в мире можно было бы привлечь к управлению терпящими бедствие правительствами, если бы им можно было платить на основе результатов, которых они действительно достигают для общества.

Лидер, который смог бы значительно повысить реальный доход в любой ведущей западной стране, по праву мог бы получать гораздо больше, чем Майкл Эйснер. В лучшем мире каждый успешный глава правительства был бы мультимиллионером.

Электронные плебисциты

Другой очевидной альтернативой представительному неправительству могли бы стать электронные плебисциты, в ходе которых граждане, возможно, представительная часть, отобранная путем защищенной от взлома сортировки, могли бы голосовать непосредственно по законодательным предложениям. Компьютерные технологии позволяют принимать решения демократическим путем, с помощью электронных плебисцитов. Плебисциты можно легко сочетать с распределением голосов, чтобы сузить число голосующих по конкретным вопросам.

В любом случае, в принципе, для потенциальных избирателей гораздо менее сложно разобраться в политических вопросах, чем пытаться понять политиков и оценить суждение этих политиков по тем же вопросам, а тем более знать, что эти политики на самом деле сделают после вступления в должность.

Это особенно сложно, поскольку политики и их подручные становятся все более искусными в упаковке и манипулировании образами, которые они представляют общественности.

КОММЕРЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ

Мы ожидаем, что на смену политике придет что-то новое. Хотя любая из возможностей, о которых мы рассказали выше, может быть опробована с определенной пользой, мы ожидаем не реформирования или улучшения политики, а ее устаревания и, в большинстве случаев, отказа от нее. Этим мы не хотим сказать, что ожидаем увидеть диктатуру, а скорее предпринимательское правительство – коммерциализацию суверенитета.

В отличие от диктатуры или даже демократии, коммерциализированный суверенитет не лишает выбора. Это даст каждому человеку больше возможностей для выражения своих взглядов.

А для тех, кто обладает талантом, чтобы воспользоваться этим, коммерциализированный суверенитет предоставит больше практических возможностей для принятия решений и самоопределения, чем любая форма социальной организации, существовавшая до сих пор.

Индивидуальное правительство

Чтобы это не звучало милленаристски, подумайте о том, что микротехнологии миниатюризируются и дезагрегируются. Это облегчает изготовление на заказ, а не массовое производство. Теперь вы можете пойти в магазин и купить голубые джинсы, которые будут изготовлены по выкройке, сделанной по вашим меркам, и сшиты на расстоянии в полмира. Когда новые институты, наконец, эволюционируют, чтобы соответствовать новым мегаполитическим реалиям информационного века, вы сможете получить управление, по крайней мере, настолько же приспособленное к вашим личным потребностям и вкусам, как и голубые джинсы.

Элвин Тоффлер, как никто другой, раскритиковал идею о том, что информационные технологии могут превратить граждан в покупателей. Тоффлер говорит, как мы полагаем, ошибочно: "Это слишком узкая модель. Нравится нам это или нет, но существует мир религий и чувств, который нельзя просто свести к договорным отношениям". По причинам, которые мы рассмотрели ранее, мы согласны, что будет трудно "свести мир националистических чувств" к "договорным отношениям". Но сказать это – не значит утверждать, что это невозможно, и тем более, что это было бы плохой договоренностью. Незначительное снижение иррационального порыва национализма могло бы спасти миллионы жизней.

"Вход, выход" и "Голос"

Конечно, коммерциализация суверенитета – это незнакомая концепция, очевидно, даже для Элвина Тоффлера. Но его центральная идея – экономический способ самовыражения – является обычным явлением в жизни людей, живущих в конце двадцатого века. В любой мало-мальски свободной экономике потребители могут действовать, выражая свои желания напрямую, покупая услуги и товары. Или отказываясь от услуг. Когда вы становитесь недовольны одним продуктом или поставщиком услуг, вы можете прямо выразить свое недовольство посредством "выхода". Другими словами, вы можете перенести свой бизнес в другое место.

В предыдущей главе мы проанализировали, как развитие информационных технологий вскоре позволит вам создавать в киберпространстве активы, которые будут практически неуязвимы для хищнического вторжения национальных государств. Это создаст де-факто метаконституционное требование, чтобы правительства действительно предоставляли вам удовлетворительные услуги, прежде чем вы оплатите их счета. Почему? Потому что подоходное налогообложение станет почти таким же добровольным на деле, каким оно должно быть в теории.

Избегание "громоздких политических каналов"

По сути, если информационные технологии будут развиваться так, как они могут развиваться, это приведет к тому, что правительства будут фактически контролироваться своими клиентами. Как клиент, вы будете иметь сначала сотни, а затем тысячи вариантов снижения расходов на защиту непосредственно путем заключения частного налогового договора с национальным государством или путем полного отказа от национальных государств в пользу возникающих минисуверенитетов. Эти варианты "входа" и "выхода" из контракта являются экономическим выражением ваших желаний как покупателя. Голосование ногами и деньгами имеет то огромное преимущество, что оно приводит к результатам, которых вы желаете.

Как ваши возможности входа и выхода в качестве клиента соотносятся с политическим способом выражения в демократии? Люди, недовольные каким-либо продуктом или услугой, особенно предоставляемой или жестко регулируемой государством, могут "озвучить" свое мнение, написав письмо президенту США или добиваясь встречи с членом парламента или другим соответствующим выборным должностным лицом в других странах. Иногда такие любовные письма работают. Но не всегда. Обычно нет. Не добившись успеха на первых порах, люди, стремящиеся использовать свой "голос" для перемен, могут организовать демонстрацию, дать объявление на всю страницу в газете или даже лично добиваться выборной должности.

Политический способ выражения действительно предоставляет канал для артикулированных заявлений и ораторского искусства. Но это влечет за собой тот недостаток, что вы редко можете получить удовлетворение или улучшить свое положение своими собственными действиями. Когда вы сталкиваетесь с некачественным продуктом или услугой правительства, вы обязаны продолжать платить за него до тех пор, пока не сможете убедить весь политический процесс удовлетворить вашу просьбу об изменениях.

В западных странах, а теперь практически на всей Земле, это означает необходимость обеспечения поддержки большинством демократической политической системы. Требование привлечения большинства налагает огромные транзакционные издержки на путь к достижению того, что, по всей вероятности, является относительно простой и рациональной целью.

Милтон Фридман обсуждал достоинства экономического, а не политического способа выражения при продвижении своего предложения о школьных ваучерах в книге Капитализм и свобода: Родители могли бы выражать свое мнение о школах напрямую, забирая своих детей из одной школы и отправляя их в другую, в гораздо большей степени, чем это возможно сейчас. В общем, теперь они могут сделать этот шаг, только сменив место жительства.

Остальные могут выражать свои взгляды только через громоздкие политические каналы. Альберт Хиршман, выступая как приверженец политики, не согласился с тем, что Фридман предпочитает "выход как ‘прямой’ способ выражения своего неблагоприятного мнения об организации. Человек, менее подкованный в экономике, может наивно предположить, что прямой способ выразить свои взгляды – это высказать их!"

Является ли более прямым и эффективным выражение своего мнения через рыночные механизмы, такие как предоставление или отказ от поддержки в качестве клиента, или через "громоздкие политические каналы" – это сложный и спорный вопрос. Разные люди ответят на него по-разному.

Для тех, чье основное занятие в политическом самовыражении – требовать выгоды за счет других, переход к экономическому способу самовыражения действительно может показаться удручающей заменой письму политику и требованию большего.

Экономическое выражение и "взаимная социальность"

Для тех, кто намерен вовлекать своих собратьев во "взаимную", а не "принудительную" или паразитическую социальность, экономический способ выражения открывает перспективу достижения гораздо большего удовлетворения при меньших затратах времени и труда. Несмотря на заявления профессора Хиршфилда, это легко продемонстрировать.

Любой набор экономических выражений, включающий вход, текущие контракты и выход, может быть преобразован в выражение политического "голоса" просто путем привлечения множества людей к принятию решений. Попробуйте сделать это в качестве эксперимента. Все, что вам потребуется для эксперимента, это несколько сотен человек, которые считают, что в их жизни недостаточно политики.

Вместо того чтобы тратить свой располагаемый доход на тысячи разрозненных покупок в течение года, они бы конвертировали это множество экономических решений в горстку политических.

Для начала все согласятся объединить свои располагаемые доходы и впоследствии отказаться от покупок на индивидуальной основе. Вместо тысяч долларов, которые нужно тратить по отдельности тысячами способов, каждый получил бы один голос или, возможно, несколько голосов в зависимости от количества должностей, которые необходимо заполнить. Вместо того, чтобы тратить деньги напрямую, чтобы получить желаемое в любое время, вы тратили бы свой голос или голоса в тех немногих случаях, когда проводились выборы, чтобы назначить представителей, которые затем решали бы, как будет потрачен теперь уже гигантский коллективный кошелек.

Вы, вместе с остальными, будете потреблять те предметы и только те предметы, которые правящий комитет одобрил от имени большинства.

Это уже похоже на "громоздкий политический канал" для самовыражения? Просто подождите.

В этой модели заложен весь потенциал ораторского искусства и убеждения, который можно найти в политике на национальном уровне. И значительная часть потенциальных разочарований.

Например, если вы любите свежую брокколи, а в группе более традиционное распределение вкусов в еде, то у вас проблемы. Есть шанс, что некоторые или большинство других людей в вашей группе предпочтут потратить большую часть общей нормы питания на красное мясо, чем на свежие овощи. Чтобы комитет по столовой не отправился на склад и не растратил весь годовой бюджет на овощи – консервированный горошек и кукурузу, вам, возможно, придется сделать шаг вперед и "озвучить" свое мнение. Вы можете обратить внимание группы на относительные преимущества потребления большего количества витаминов и фитонутриентов, таких как сульфорафан в брокколи, по сравнению с большим количеством насыщенных жиров и холестерина из красного мяса.

То, каким именно образом вы сделаете этот или любой другой пункт понятным, конечно, будет такой же загадкой в этой построенной политической модели, как и для сторонников любого политического дела или кандидата. Вы можете выступить с речью, но для этого, конечно, необходимо, чтобы значительная часть группы, которую вам нужно убедить, уже где-то собралась и была готова слушать. Вы можете напечатать листовки, если такие "расходы на кампанию" разрешены правилами вашей политической игры. Вы можете писать письма. Но оба эти варианта зависят от того, достаточно ли грамотны другие участники, чтобы читать.

"Это рисует картину общества, в котором подавляющее большинство американцев не знают, что у них нет навыков, необходимых для того, чтобы зарабатывать на жизнь в нашем все более технологичном обществе и на международном рынке".

— РИЧАРД РИЛИ, МИНИСТР ОБРАЗОВАНИЯ США, В КНИГЕ "ГРАМОТНОСТЬ ВЗРОСЛЫХ В АМЕРИКЕ"

Девяносто миллионов пациентов с болезнью Альцгеймера?

Если бы ваша группа в этом модельном политическом упражнении состояла из американцев, вам было бы трудно добиться убедительного послания, особенно если бы члены группы были похожи на электорат США в целом. Мнение о том, что непропорционально большое число граждан самого мощного в мире национального государства являются неуспевающими, получило мрачное подтверждение в ходе самого тщательного из когда-либо проводившихся исследований компетентности взрослых американцев. Исследование Грамотность взрослых в Америке показывает, что найти грамотную аудиторию для любого политического аргумента отнюдь не просто. Значительная часть, возможно, большинство американцев старше пятнадцати лет, не имеют базовых навыков, необходимых для оценки идей и формулирования суждений. Согласно данным Министерства образования США, 90 миллионов американцев не могут написать письмо, составить расписание автобусов или даже выполнить сложение и вычитание на калькуляторе. Это примерно то, что можно было бы ожидать, если бы 90 миллионов американцев проходили через различные стадии болезни Альцгеймера. Тридцать миллионов были признаны настолько некомпетентными, что даже не смогли ответить на вопросы.

Так что если ваше послание о здоровье не нашло должной поддержки, хоть в остальном и имеет право на существование, то вы можете призвать на помощь активистов движения за права животных. Возможно, вы сможете заставить их пикетировать ваших оппонентов в столовой комитета или поднять шум о нечеловечном отношении к скоту у домов влиятельных членов общества.

Можно привести бесконечное множество таких примеров, ознакомление с которыми, вероятно, займет гораздо больше времени, чем будет готов потратить любой разумный читатель. Это отчетливо указывает на то, что (1) любое экономическое выражение входа или выхода может быть преобразовано в политическое выражение голоса, если сделать его коллективным решением; и (2) что коллективные решения, несмотря на побуждение к красноречию, действительно громоздки и часто неразрешимы.

Именно на это указывает описанный выше опыт. Далеко не просто мобилизовать усилия, необходимые для изменения курса демократии. Повторимся, именно по этой причине демократические государства всеобщего благосостояния пережили многовековую конкуренцию с альтернативными методами управления и стали доминировать в конце индустриальной эпохи. Демократия преуспела как политическая система именно потому, что ее функционирование снижало возможность потребителей контролировать правительство или ограничивать притязания государства на ресурсы.

Однако, поскольку неограниченное партнерство государства в ваших делах больше не будет обеспечивать военное преимущество в информационную эпоху, изобретательные люди найдут более совершенные способы получения тех немногих ценных услуг, которые действительно предоставляют правительства. Вполне вероятно, что фактическая власть будет передана на контрактной основе от коллективных механизмов, которые больше не окупают свои затраты. Мы ожидаем, что эффективность будет преобладать над всеобъемлющей властью. Как лаконично выразился Нил Манро, "именно компьютеризированная информация, а не рабочая сила или массовое производство, все больше движет экономикой США, и именно она будет выигрывать войны в мире, подключенном к 500 телевизионным каналам. Компьютеризированная информация существует в киберпространстве – новом измерении, созданном бесконечным воспроизводством компьютерных сетей, спутников, модемов, баз данных и публичного Интернета".

Массированные армии мало что значат в таком мире. Эффективность будет значить больше, чем когда-либо прежде. Поскольку микротехнологии создают новое измерение в защите, как мы исследовали в шестой главе и других разделах, впервые за все время существования человечества люди смогут создавать и защищать активы, которые находятся полностью вне сферы территориальной монополии любого отдельного правительства на насилие. Поэтому эти активы будут в значительной степени подвержены индивидуальному контролю. Для вас и значительного числа других будущих суверенных личностей будет совершенно разумно "проголосовать ногами", отказавшись от участия в ведущих национальных государствах, чтобы заключить контракт на личную защиту с отдаленным национальным государством или новым минисуверенитетом, который будет взимать только коммерчески приемлемую сумму, а не большую часть вашей чистой прибыли. Короче говоря, вы, вероятно, согласитесь на 50 миллионов долларов, чтобы переехать на Бермуды.

Сначала выход, потом контракт

Ранний стимул к коммерциализации суверенитета должен исходить от лиц, выражающих себя экономически через выход. Этот вариант будет наиболее трудным в Соединенных Штатах, где он также будет наиболее ценным. “Берлинская стена" для капиталистов, введенная президентом Биллом Клинтоном и республиканским Конгрессом, противоречит лозунгу, так уверенно выраженному американскими националистами в 1960-х годах: "Любите это или уходите" (Love it or leave it). Налагая штрафные налоги на тех, кто уезжает, налог на выезд призван принудить к лояльности. Однако это мстительное законодательство, напоминающее о наказаниях, налагаемых на беглых владельцев собственности в последние дни Римской империи, может непреднамеренно заложить основу для более рациональной политики в информационную эпоху.

В какой-то момент, когда достаточно способных людей уедут и сколотят достаточно большие состояния в оффшорах, американским властям станет интересно разрешить гражданам или обладателям грин-карты освободиться от будущих налоговых обязательств, заплатив налог на выезд, но не выезжая.

Другими словами, налог на выход может стать моделью для единовременного выкупа акций. Правительство, вводящее налог на выезд, получило бы гораздо больше выгоды, если бы позволило выезжающим возобновить проживание в стране на условиях частного договора, подобного тем, которые в настоящее время действуют в Швейцарии и других странах.

Такие шаги со стороны Соединенных Штатов или других правительств были бы рациональными жестами по оптимизации доходов. В конечном итоге конкуренция в сфере охранных услуг заставит снизить налоговые ставки и привести условия налогообложения в соответствие с более цивилизованными стандартами. Вместо того, чтобы зависеть от законодательных органов в принятии приемлемых налоговых режимов, суверенные лица в будущем смогут вести переговоры о приемлемых, индивидуальных пакетах мер политики на основе частного договора.

ОСКОРБЛЕНИЕ ИСТИННО ВЕРУЮЩИХ

Конечно, мы ни на секунду не сомневаемся, что многое из этого наберет популярность.

Денационализация личности и коммерциализация суверенитета, которую она подразумевает, оскорбит оставшихся истинных верующих в клише политики двадцатого века.

Как и покойный Кристофер Лаш, они считают атрофию политики угрозой благополучию подавляющего большинства населения. По их мнению, возрождение политики индустриальной эпохи с ее приверженностью к перераспределению доходов могло бы стать решением проблем, которые многие испытывают из-за конкурентного давления, оказываемого информационными технологиями.

Э. Дж. Дионн-младший – политический репортер газеты Washington Post. Как и Лаш, он с ностальгией возвращается к политике. Он также выступает за социал-демократический нивелирующий импульс, который в ближайшие десятилетия будет звучать все громче, поскольку новые мегаполитические реалии информационной эпохи все решительнее подрывают институты, оставшиеся от современного мира. Дионн считает, что материальное повышение уровня жизни, которое широко распространилось в богатых странах в двадцатом веке, было обусловлено в основном демократической политикой, а не технологическим или экономическим развитием. Его послание заключается в том, что надежда на будущее требует расширения господства политики над технологиями информационного века: в Соединенных Штатах и во всем демократическом мире назрела острая необходимость в новом участии в демократических реформах – политическом двигателе, который сделал индустриальную эпоху такой успешной, какой она была. Технологии информационной эпохи сами по себе не смогут построить успешное общество, так же как индустриализм, предоставленный самому себе, не сделал бы мир лучше.  Даже самые выдающиеся прорывы в технологии и самые гениальные применения Интернета не спасут нас от социального распада, преступности или несправедливости.

Только политика, которая является искусством того, как мы организуем себя, может даже начать решать такие задачи. Дионн и ему подобные не понимают, что условия, которые сделали жизнь двадцатого века особенно благоприятной для систематического принуждения, не были выбраны каким-либо агентством под управлением человека. “Искусство того, как мы организуем себя" – утверждение, которое не было бы понятным до современной эпохи. Общества слишком сложны, чтобы их можно было по праву считать плодом каких-либо волевых усилий по самоорганизации. Национальные государства современного периода возникли спонтанно, как случайный побочный продукт промышленных технологий, которые повысили отдачу от насилия. Сейчас информационные технологии снижают отдачу от насилия. Это делает политику анахроничной и безнадежно устаревшей, независимо от того, насколько искренне люди хотели бы сохранить ее в следующем тысячелетии.

"Неписанный, незыблемый закон

Богов бессмертных. Этот не сегодня

Был ими к жизни призван, не вчера:

Живет он вечно, и никто не знает,

С каких он пор явился меж людей".

— СОФОКЛ, “АНТИГОНА”

"ОНИ УЖЕ НЕ ТЕ, ЧТО РАНЬШЕ"

Безудержное желание "создавать законы", которое кажется частью “здравого смысла” политики двадцатого века, отнюдь не является универсальным для всех культур. Его исчезновение в будущем можно рассматривать как часть цикла, который с течением веков то усиливается, то ослабевает. Например, ранние греки, среди прочих, считали, что законы не могут быть созданы. По словам философа Эрнста Кассирера, греки считали, что "неписаные законы, законы справедливости, не имеют начала во времени". Как и другие дополитические народы, они считали, что никто не может улучшить естественные, "геометрические" законы справедливости, которые не были созданы никакой человеческой силой.

Они не верили в "законодателя". По словам Кассирера, "именно рациональное мышление должно помочь нам найти нормы нравственного поведения, и разум, и только разум, может придать им авторитет". В этом смысле любая попытка навязать обществу законы с помощью законодательства была бы подобна попытке изменить с его помощью геометрию.

Законодательство как святотатство

По совершенно иным причинам подобное сопротивление "законотворчеству" преобладало на протяжении большей части средневекового периода. Как пишет Джон Б. Морралл, "для немцев закон был чем-то, что существовало с незапамятных времен". Это была "гарантия прав" отдельных членов племени. Короли и советы пока не имели намерения создавать новый закон. Такое намерение было бы, с точки зрения раннего средневековья, не только излишним, но даже полукощунственным, поскольку закон, как и королевская власть, обладал своей собственной священной аурой. Вместо этого король и советники считали себя просто объясняющими или проясняющими истинный смысл уже существующего и полного свода законов.

Германский обычай передал средневековому уму идею, которую он так и не смог забыть, даже когда на практике он вел себя иначе. Эта идея заключалась в том, что хорошие законы открываются заново или переформулируются, но никогда не переделываются. После излишеств законодательства двадцатого века есть что-то причудливое в этом древнем отношении. Желание использовать принудительную силу государства для достижения частных целей, особенно для перераспределения доходов, стало почти второй натурой.

Сожаления

Не удивительно, что в последние дни политики звучат грустные песни. Они полностью предсказуемы. И не только потому, что они отражают слепоту большинства мыслителей к императивам мегаполитики. Немногие политические репортеры, как Дионн, готовы смириться с очевидной атрофией и гибелью политики, даже если это сможет вернуть их в обратно в игру. На закате Средневековья раздавались голоса в поддержку возрождения рыцарства. Рассмотрим Ii Libro del Cortegiano, или Книгу придворного, написанную графом Бальдассаре Кастильоне в 1514 году и изданную в Венеции в 1528 году Альдусом.

Тоска Кастильоне по возвращению к рыцарским добродетелям была глубоко прочувствована, но эта тоска по ушедшему образу жизни не могла вернуть его в шестнадцатый век. Она не сможет этого сделать и в двадцать первом веке.

Как мы пытались донести при объяснении нашей теории мегаполитики, технологические императивы, а не народное мнение, являются наиболее важными источниками изменений.

Если наша теория мегаполитики верна, то причина, по которой современная эпоха с ее концепцией гражданства и политики, организованной вокруг государства, вытеснила феодальную систему и рыцарство, организованное вокруг личных клятв и отношений, заключалась не в идеях, а в изменениях в затратах и выгодах, возникших в результате новых технологий. Рыцарство умерло не потому, что Кастильоне или другие не смогли убедить незаинтересованное население, имевшее хоть какой-то контроль над этим вопросом, что в делах государства нет необходимости в чести и морали. Напротив, "Придворный" Кастильоне критикует принцев и то поведение, которое его современник, Никколо Макиавелли, одобрял в своем Il Principe, или Государе. Но что с того? В конечном итоге Макиавелли своей книгой достиг большей аудитории не потому, что его аргументы в Государе были более красноречивыми, а потому, что его советы лучше соответствовали мегаполитическим условиям современной эпохи.

Как сказал выдающийся философ двадцатого века Эрнст Кассирер, обсуждая "Моральную проблему у Макиавелли", "в книге с полным безразличием описываются пути и средства, с помощью которых можно приобрести и сохранить политическую власть. О правильном использовании этой власти он не говорит ни слова. Никто никогда не сомневался в том, что политическая жизнь в ее нынешнем виде полна преступлений, предательств и нарушений. Но ни один мыслитель до Макиавелли не брался учить искусству этих преступлений. Преступления имели место быть, но этому не учили. То, что Макиавелли обещал стать учителем в искусстве ремесла, вероломства и жестокости, было делом неслыханным”.

В общем, Государь был радикальным произведением, в котором был прописан современный рецепт, по которому начинающий правитель может добиться успеха в продвижении своей карьеры любой ценой, которую заплатят другие. Макиавелли одобрял поведение, которое хорошо соответствовало природе политики в эпоху власти. Но искусство двойного обмана, которое было проницательной политикой для политиков в современную эпоху, было возмутительным и подрывным с точки зрения культуры рыцарства, выросшей в предыдущие века.

Как мы исследовали ранее, рыцарские добродетели включали в себя акцент на чрезвычайной верности клятвам. Это было необходимо в обществе, где защита была организована в обмен на личные услуги. Сделки, на которых зиждилось феодальное общество, не были такими, чтобы спонтанно возникнуть среди людей, свободных определять, где лежат их лучшие интересы, в условиях принуждения. Поэтому феодальные обязательства, которые были основой рыцарства, должны были быть перечеркнуты сильным чувством чести. В этом контексте мало что могло быть более подрывным, чем предложение Макиавелли о том, что князь должен без колебаний лгать, обманывать и красть, если это служит его интересам.

Когда двадцатый век подходил к концу, аргументы Макиавелли все еще изучались на предмет их важности для понимания современной политики и различных преступлений и тираний двадцатого века.

Работа Кастильоне, напротив, почти забыта. Через год Il Lihro del Cortegiano будет прочитана от корки до корки горсткой студентов литературных факультетов и несколькими знатоками истории манер.

В ближайшие несколько десятилетий новая мегаполитика информационного века сделает Государя устаревшим. Суверенному индивидууму потребуется новый рецепт успеха, в котором особое внимание будет уделено чести и правильности в использовании ресурсов за пределами государства. Можно предсказать, что такие советы не будут с удовольствием прочитаны Э. Дж. Дионном-младшим и другими живыми социал-демократами.

Политика, установленная клиентами

Это будет особенно актуально в начале переходного периода, когда большинство юрисдикций все еще будут обременены необходимостью формулировать политику, сторонники которой смогут заручиться поддержкой большинства населения. Позже, по мере угасания демократии и углубления рынка услуг по обеспечению суверенитета, рыночные условия, сдерживающие "политику", станут пониматься более широко.

То, что мы сейчас считаем "политическим" лидерством, которое всегда воспринимается как что-то неотъемлемое от национального государства, будет все больше приобретать предпринимательский, а не политический характер. В этих условиях возможности выбора при разработке "политического" режима для юрисдикции будут фактически сужены так же, как и возможности выбора, открытые для предпринимателей при проектировании первоклассного курортного отеля или любого другого подобного продукта или услуги; они будут определяться тем, за что люди будут платить. Например, курортный отель редко будет пытаться работать на условиях, требующих от гостей выполнять тяжелую работу по ремонту и расширению его помещений. Даже курортный отель, принадлежащий или контролируемый собственными работниками, как типичная современная демократия, тщетно пытался бы заставить клиентов подчиниться таким требованиям, особенно после того, как стали доступны лучшие условия проживания. Если покупатели предпочитают играть в гольф, а не заниматься тяжелым трудом на жарком солнце, то, по крайней мере, в этом вопросе рынок предоставляет мало возможностей для навязывания произвольных альтернатив. В таких условиях "политические" вопросы отступят на второй план перед предпринимательскими суждениями, поскольку юрисдикции будут стремиться выяснить, какие своды правил привлекут клиентов.

Атрофия политики

Когда это станет понятно, отношение к этому вопросу изменится.

Население развивающихся юрисдикций больше не будет рассчитывать на выбор из того же диапазона вариантов политики исполнения желаний, которые были предметом политических дебатов в двадцатом веке. В условиях, когда возможности получения дохода более сильно перекошены, чем в индустриальную эпоху, юрисдикции будут стремиться удовлетворять потребности тех клиентов, чей бизнес наиболее ценен и кто способен выбирать, куда его направить.

В таких условиях гораздо меньшее значение, чем мы привыкли считать, может иметь то, понравится ли политика, коммерчески оптимальная для юрисдикции, "среднему избирателю" в фокус-группе.

Кроче говоря, коммерциализация суверенитета будет способствовать контролю над правительствами со стороны их клиентов. Это приведет к тому, что мнения неклиентов станут неважными или менее значимыми, подобно тому, как мнения любителей Биг-Мака о фуа-гра не имеют никакого значения для успеха мишленовских французских ресторанов, таких как L'Arpege в Париже.

"ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕМОКРАТИИ"

Подобно покойному Кристоферу Лашу возражающие будут жаловаться не только на то, что информационные технологии уничтожают рабочие места; они также будут жаловаться на то, что они отрицают демократию, поскольку позволяют людям размещать свои ресурсы вне сферы действия политического принуждения. По этой причине реакционеры нового тысячелетия сочтут особенно угрожающей финансовую конфиденциальность, обеспечиваемую информационными технологиями.

Они отшатнутся от перспективы того, что налогообложение доходов и капитала будет действительно зависеть от "добровольного соблюдения". Они будут поддерживать новые и даже радикальные способы выжимания ресурсов из каждого, кто кажется преуспевающим, такие как "предположительное налогообложение" и открытое привлечение богатых людей к выкупу.

Общественная собственность

Пока мы пишем эту книгу, намеки на грядущие события находятся на поверхности. Первые свидетельства того, что способность правительств контролировать международные рынки ускользает, оскорбляют тех, кто считает, что люди по праву являются собственностью национальных государств. Они хотят навязать свою способность относиться к гражданам страны как к активам, а не как к клиентам. Реакционеры считают, что все доходы следует считать доходами общества, то есть они должны находиться в распоряжении государства. Мы уже обсуждали аргументы, выдвинутые Лашем в книге Восстание элит и предательство демократии. Но это не единственная диатриба в поддержку национального государства. Политический теоретик Гарвардского университета Майкл Сэндел утверждает в книге Демократия в условиях недовольства, что "демократия сегодня невозможна без политики, способной контролировать глобальные экономические силы, потому что без такого контроля не будет иметь значения, за кого голосуют люди – править будут корпорации". Другими словами, государство должно сохранять свою паразитическую власть над людьми, чтобы гарантировать, что политические результаты могут отличаться от рыночных. Иначе коллективные решения по принуждению к неэкономическим результатам были бы бессмысленными.

На наш взгляд, сетования Сэндела, как и сетования Лаша, верны не более чем наполовину. Мы признаем, что демократия потеряет свою значимость, если правительства не будут иметь возможности заставить людей вести себя так, как настаивают политики. Это очевидно. Действительно, демократия в том виде, в котором она была известна в XIX и XX веках, обречена на исчезновение.

Но Сэндел упускает из виду реальную важность победы рынков над принуждением. Его отсылка на "корпоративное правление" как опасность, сопутствующую распаду национального государства, поразительно анахронична.

Корпорации вряд ли смогут управлять рынками новой глобальной экономики. Действительно, как мы уже предположили, далеко не очевидно, что корпорации вообще продолжат свое существование в привычной современной форме. Вовсе нет. Фирмы почти неизбежно будут преобразованы в ходе мегаполитической революции, которая придет с наступлением информационного века. Как мы уже говорили ранее, микропроцессирование изменит "информационные издержки", которые помогают определить "связь контрактов", определяющих фирмы. Как считают экономисты Майкл К. Дженсен и Уильям Х. Меклинг, корпорации – это всего лишь одна из правовых форм, которая обеспечивает "связь для ряда договорных отношений между людьми".

Сможет ли корпорация вообще выжить, а тем более "править" как "область бюрократического управления, защищенная от рыночных сил", будет определяться, по словам экономистов Луиса Путтермана и Рэндалла С. Крошнера, "полнотой рыночных сил и способностью рыночных сил проникать во внутрифирменные отношения". Как мы утверждали ранее, сомнительно, что фирмы смогут пережить растущее проникновение рыночных сил в то, что до сих пор было "внутрифирменными отношениями". В результате фирмы будут распадаться, поскольку благодаря информационным технологиям станет более выгодно полагаться на ценовой механизм и аукционный рынок для выполнения задач, которые требуют выполнения, вместо того, чтобы интернализировать их в рамках формальной организации.

Поскольку информационные технологии все больше автоматизируют производственный процесс, они отнимут часть смысла существования фирмы, необходимость нанимать и мотивировать менеджеров для контроля отдельных работников.

"Почему существуют фирмы?"

Помните, что вопрос "Почему существуют фирмы?" не так тривиален, как может показаться при случайном наблюдении. Микроэкономика обычно предполагает, что ценовой механизм является наиболее эффективным средством координации ресурсов для их наиболее ценного использования. Как отмечают Путтерман и Крошнер, это подразумевает, что организации, подобные фирмам, не имеют присущего им "экономического смысла существования". В этом смысле фирмы являются в основном артефактами информации и транзакционных издержек, которые имеют тенденцию к резкому снижению благодаря информационным технологиям.

Поэтому информационная эпоха станет эпохой независимых подрядчиков без "работы" с долговечными "фирмами". Поскольку технология снижает транзакционные издержки, тот самый процесс, который позволит людям избежать господства политиков, также предотвратит "господство корпораций". Корпорации будут конкурировать с "виртуальными корпорациями" со всего мира в такой степени, которая будет беспокоить и угрожать всем, кроме немногих. Большинству корпораций как институтов повезет, если они смогут пережить усиление конкуренции по мере того, как рынки будут становиться все более совершенными.

Последствия, которых следует ожидать, заключаются не в том, что люди окажутся во власти корпораций. Напротив. Корпорации, как таковые, будут обладать не большей властью над рынками, чем политики. Скорее, речь идет о том, что люди наконец-то смогут свободно определять свою судьбу на действительно свободном рынке, которым не будут управлять ни большие правительства, ни корпоративные иерархии.

Такое снижение транзакционных издержек также поставит крест на модных в последнее время понятиях "капитализма заинтересованных сторон". Такие понятия, близкие Тони Блэру из Лейбористской партии Великобритании, а также некоторым членам окружения Билла Клинтона, основаны на способности государства манипулировать корпорацией. После краха социализма интервенционисты теперь мечтают достичь целей социализма более эффективными рыночными средствами путем жесткого регулирования фирм. Эта новая теория перераспределения считает, что руководство, акционеры, работники и "общество" являются "заинтересованными сторонами" фирм. Аргумент заключается в том, что все они получают выгоды от долговечных фирм и даже зависят от этих выгод. Поэтому регулирование должно защищать интересы менеджеров, работников и местных налоговых органов в продолжении их исторических отношений с фирмами.

"Капитализм заинтересованных сторон" – это доктрина, которая в конечном итоге предполагает не только способность государства манипулировать принятием решений корпораций, но и в еще большей степени предполагает существование корпораций как давно существующих организаций, способных функционировать независимо от ценовых сигналов на аукционном рынке.

Мы подозреваем, что углубление рынков не только уменьшит налоговые возможности национального государства, но и подорвет способность политиков произвольно навязывать свою волю владельцам ресурсов путем регулирования. В мире, где преимущества юрисдикции будут подвергаться рыночной проверке, а многие местные рынки будут открыты для конкуренции из любой точки мира, вряд ли стоит ожидать, что у местных "сообществ" будет много эффективных способов изолировать привилегированные фирмы от глобального конкурентного давления. Поэтому у них будет мало способов гарантировать, что корпорации, обремененные более высокими расходами (например, на удержание ненужных сотрудников и управленческого персонала, а также на поддержание открытых ненужных объектов в угоду местному политическому давлению), смогут компенсировать эти расходы и остаться в бизнесе. В индустриальную эпоху политики могли закрывать рынки и ограничивать вход на них нескольким привилегированным фирмам для достижения целей занятости и других целей. В будущем, когда информация будет свободно продаваться в любой точке земного шара, возможности правительств изолировать местные предприятия от глобального конкурентного давления будут минимальными.

Также маловероятно, что призывы к "новому общественному договору", ориентированному на так называемый независимый или волонтерский сектор, который будет поглощать время безработных или маргинализированных работников "в сообществе", окажутся жизнеспособными. Джереми Риткин представляет себе "новое партнерство между правительством и третьим сектором для восстановления социальной экономики. Кормить бедных, предоставлять базовые услуги здравоохранения, обучать молодежь страны, строить доступное жилье и сохранять окружающую среду".

Затмение общественных благ

Конечно, апологеты принуждения будут утверждать, что ослабление государственной власти приведет к неспособности приобретать или пользоваться общественными благами. Это маловероятно, как по конкурентным, так и по другим причинам. Во-первых, поскольку преимущества в местоположении в основном рассеиваются технологиями, юрисдикции, не способные обеспечить основные общественные блага, такие как поддержание правопорядка, быстро потеряют клиентов. В случае самых крайних неудач, таких как те, которые уже были продемонстрированы в Сомали, Либерии, Руанде и бывшей Югославии, полчища беженцев без гроша в кармане, скорее всего, хлынут за границы в поисках более удовлетворительного обеспечения закона и порядка. Но эти крайние примеры дезертирства, или голосования ногами, будут отличаться лишь своей срочностью от прямолинейной покупки юрисдикции.

В любом случае, корпорации заставят местные органы власти удовлетворять потребности своих клиентов.

"Соревновательные территориальные клубы"

Это больше, чем просто теория, впервые сформулированная экономистом Чарльзом Тибоутом в 1956 году. Как показал экономист Фред Фолдвари в книге Общественные блага и частные сообщества: Рыночное предоставление социальных услуг, нет никаких существенных причин, по которым социальные услуги и многие общественные блага должны предоставляться политическими средствами.

Примеры Фолдвари, среди прочих, также подтверждают спорную теорему лауреата Нобелевской премии экономиста Рональда Коуза о том, что "вмешательство государства не требуется для решения проблем экстерналий", таких как проблемы загрязнения окружающей среды. Предприниматели могут предоставлять коллективные блага рыночными средствами. Многие делают это уже сейчас в реальных сообществах.

Примеры из практики Фолдвари показывают, как приватизация сообществ может привести к появлению новых механизмов предоставления и финансирования общественных товаров и услуг.

Путь к процветанию

Микротехнологии сами по себе будут способствовать появлению новых способов финансирования и регулирования предоставления товаров, которые ранее считались общественными благами.

В ретроспективе окажется, что некоторые из этих товаров были замаскированными частными товарами. Одним из ключевых примеров являются автомобильные дороги. Пока заторы были незначительной проблемой, дороги и магистрали можно было рассматривать как общественные блага, хотя и с учетом критики, высказанной Адамом Смитом, что они приносят непропорциональную пользу тем, кто живет поблизости, в ущерб жителям отдаленных регионов, которых заставляют платить за них, не получая при этом практически никаких выгод.

В информационную эпоху станет технологически возможным вводить плату за проезд, включая плату за пробки, которая точно определяет цену доступа к автомагистралям, взлетно-посадочным полосам и другим объектам инфраструктуры без прерывания транспортного потока. Таким образом, транспортная инфраструктура может быть приватизирована по отдельности и финансироваться непосредственно теми, кто пользуется услугами. По оценкам экономиста Пола Кругмана, рыночное ценообразование на транспортную инфраструктуру США позволило бы ежегодно добавлять от 60 до 100 миллиардов долларов к CIDP в США, одновременно повышая эффективность использования ресурсов и снижая загрязнение окружающей среды. Кроме того, не следует забывать, что самая дорогостоящая часть того, что делают современные национальные государства – перераспределение доходов – это не предоставление общественных благ вообще, а предоставление частных благ за государственный счет. "Общественные расходы" здесь – это эвфемизм для "за счет тех, кто платит налоги". А как насчет подлинного общественного блага, такого как обеспечение военной силы, способной сдержать нападение великой державы? Такие силы традиционно являются дорогостоящими. Очевидно, как мы уже исследовали, что правительство, не имеющее бесконтрольной возможности конфисковать доходы и имущество своих граждан, не сможет финансировать участие в таком конфликте великих держав, как Вторая мировая война.

И все же этот фискальный предел представляет меньшую угрозу, чем хотят представить реакционеры, по той простой причине, что больше не будет конфликтов, подобных Второй мировой войне. Сама технология, которая освобождает людей, позаботится об этом.

Вверх от политики

Вместо того чтобы оставлять качество и характер таких услуг на милость политики, "правительства" могут управляться предпринимательски и превращаться в то, что Фолдвари называет "конкурентными территориальными клубами". Мы подозреваем, что в конечном итоге решение процесса организации таких "конкурентных территориальных клубов" будет значить гораздо меньше, чем их успех в выполнении рыночных тестов на эффективность.

Сегодня мало кому из потребителей при покупке товара или услуги важно, является ли фирма, которая его продает, индивидуальным предпринимателем, обществом с ограниченной ответственностью или корпорацией, контролируемой внешними директорами, назначенными пенсионными планами. В равной степени мы сомневаемся, что рациональному потребителю услуг суверенитета в информационную эпоху будет важно, является ли Сингапур массовой демократией или собственностью Ли Куан Ю.

ГЛАВА 11: МОРАЛЬ И ПРЕСТУПНОСТЬ В "ЕСТЕСТВЕННОЙ ЭКОНОМИКЕ" ИНФОРМАЦИОННОГО ВЕКА

"Коррупция […] гораздо более распространена и универсальна, чем считалось ранее. Свидетельства этого есть повсюду, в развивающихся странах и, все чаще, в индустриальных странах. [...] Видные политические деятели, включая президентов стран и министров, были обвинены в коррупции. [...] В некотором смысле это представляет собой приватизацию государства, при которой его власть переходит не к рынку, как это обычно подразумевает приватизация, а к правительственным чиновникам и бюрократам".

— ВИРО ТАНЗИ

Мы считаем, что по мере разложения современного национального государства варвары последнего времени будут все больше и больше приходить к реальной власти за кулисами. Такие группы, как русские мафии, которые собирают кости бывшего Советского Союза, другие этнические преступные группировки, номенклатура, наркобароны и перебежчики из тайных агентств все чаще будут сами себе законами. Они и так уже являются таковыми. В гораздо большей степени, чем принято считать, современные варвары уже проникли в формы национального государства, не сильно изменив его внешний вид. Они — микропаразиты, присосавшиеся к умирающей системе. Такие же жестокие и беспринципные, как государство в состоянии войны, эти группы используют методы государства в меньших масштабах. Их растущее влияние и власть являются частью процесса сокращения масштабов политики.

Микропроцессоры уменьшают размер, которого должны достичь группы, чтобы быть эффективными в применении и контроле насилия. По мере развития этой технологической революции хищническое насилие будет все больше и больше организовываться вне централизованного контроля. Усилия по сдерживанию насилия также будут ослабевать в зависимости от эффективности, а не от степени власти.

Всплеск тайной преступной деятельности и коррупции в национальных государствах станет важным сюжетом по мере изменения мира.

То, что вы увидите, может быть скрытой и зловещей версией неудачного фильма Вторжение похитителей тел. Прежде чем большинство национальных государств заметно разрушатся, в них будут господствовать варвары последнего времени. Чаще всего, как и в известном фильме 1950-х годов, это будут переодетые варвары. Однако в будущем "Люди-стручки" будут не пришельцами из космоса, а преступниками различной ориентации, которые занимают официальные должности, хотя бы частично находясь вне конституционного порядка.

Конец эпохи обычно является периодом интенсивной коррупции. По мере того, как распадаются узы старой системы, вместе с ними распадается и социальный этос, создавая среду, в которой люди, занимающие высокие посты, могут совмещать общественные цели с частной преступной деятельностью.

К сожалению, вы не сможете рассчитывать на то, что обычные информационные каналы дадут вам точное и своевременное понимание разложения национального государства.

"Постоянная мнимость", подобная той, что маскировала падение Римской империи, вероятно, является типичной чертой распада крупных политических образований. Теперь она маскирует и скрывает распад национального государства. По целому ряду причин нельзя полагаться на то, что средства массовой информации всегда говорят правду. Многие из них являются консерваторами в том смысле, что они представляют партию прошлого. Некоторые ослеплены анахроничными идеологическими обязательствами перед социализмом и национальным государством. Некоторые будут бояться по более осязаемым причинам раскрыть коррупцию, которая, вероятно, будет становиться все больше и больше в разлагающейся системе. Некоторым не хватит физического мужества, которое может потребоваться для выполнения такой задачи. Другие будут бояться за свою работу или опасаться другого возмездия за то, что они высказались. И, конечно, нет никаких оснований подозревать, что репортеры и редакторы менее склонны к коррупции, чем строительные инспекторы или итальянские подрядчики по укладке дорожного покрытия.

В большей степени, чем можно было бы ожидать, важные органы информации, которые, как кажется, стремятся сообщить обо всем и обо всех, могут оказаться менее надежными источниками информации, чем принято считать. У многих будут другие мотивы, включая укрепление поддержки пошатнувшейся системы, которые они поставят выше честного информирования вас. Они будут мало видеть и еще меньше объяснять.

ЗА ГРАНЬЮ РЕАЛЬНОСТИ

По мере дальнейшего совершенствования технологий искусственной реальности и компьютерных игр вы даже сможете заказать ночной выпуск новостей, имитирующий те, которые вы хотели бы услышать. Хотите посмотреть репортаж о том, как вы стали победителем в десятиборье на Олимпийских играх? Нет проблем. Это может стать главной темой завтрашнего дня. Вы увидите, как любая история, правдивая или нет, разворачивается на экране вашего телевизора/компьютера с большей правдоподобностью, чем все, что сейчас может сделать NBC или BBC.

Мы быстро движемся к миру, где информация будет настолько полностью освобождена от ограничений реальности, насколько это возможно благодаря человеческой изобретательности. Безусловно, это окажет огромное влияние на качество и характер получаемой вами информации. В мире искусственной реальности и мгновенной передачи всего и везде, целостность суждений и способность отличать истинное от ложного будут иметь еще большее значение.

Но это будет не столь значительное изменение по сравнению с нашими нынешними обстоятельствами, как многие себе представляют. Различия между правдой и ложью обычно размыты по причинам, которые были усилены технологиями.

Мы говорим это, признавая, что многие последствия информационной революции были освобождающими.

Технологии уже начали выходить за рамки географической близости и политического господства. Правительства могут возводить барьеры, препятствующие торговле товарами, но они могут сделать гораздо меньше, чтобы остановить передачу информации. Почти каждый посетитель любого ресторана в Гонконге связан с помощью сотового телефона со всем миром. Жестко настроенные путчисты в Москве в августе 1991 года не смогли отключить связь Ельцина, потому что у него были сотовые телефоны.

Больше информации, меньше понимания

Поскольку барьеры для передачи информации снизились, ее стало больше, и это хорошо. Но также возникла путаница в понимании того, что это значит. Современные технологии, которые помогают освободить информацию от политического контроля и препятствий времени и места, также имеют тенденцию повышать ценность старомодных суждений.

Проницательность, которая помогает выделить важное и истинное из горы фактов и фантазий, растет в цене почти ежедневно. Это верно, по крайней мере, по трем причинам:

1. Само обилие информации, доступной в настоящее время, ставит на первое место краткость. Краткость приводит к сокращению. Аббревиатура оставляет без внимания то, что незнакомо. Когда вам нужно переварить множество фактов и ответить на множество телефонных звонков, естественное желание – сделать каждое событие, связанное с обработкой информации, как можно более кратким. К сожалению, сокращенная информация часто служит плохой основой для понимания. Более глубокие и богатые текстуры истории – это именно те части, которые обычно вырезаются в двадцатипятисекундных звуковых фрагментах и неверно истолковываются на CNN. Гораздо легче передать сообщение, которое является вариацией на уже понятую тему, чем исследовать новую парадигму понимания. Вы можете сообщить счет в бейсболе или крикете гораздо легче, чем объяснить, как играют в бейсбол или крикет и что это значит.

2. Быстро меняющиеся технологии подрывают мегаполитическую основу социальной и экономической организации. Как следствие, широкое парадигмальное понимание или негласные теории о том, как устроен мир, устаревают быстрее, чем в прошлом. Это повышает важность широкого обзора и снижает ценность отдельных "фактов", которые легко доступны практически любому человеку с информационно-поисковой системой.

3. Растущая трайбализация и маргинализация жизни оказали тормозящее воздействие на дискурс и даже на мышление. Поэтому многие люди привыкли уклоняться от выводов, которые явно следуют из имеющихся в их распоряжении фактов.

Недавнее психологическое исследование, замаскированное под опрос общественного мнения, показало, что представители отдельных профессиональных групп почти одинаково не желают принимать любые выводы, предполагающие ухудшение их материального состояния, независимо от того, насколько пуленепробиваема логика, лежащая в их основе.

Учитывая возросшую специализацию, большая часть интерпретационной информации о большинстве специализированных профессиональных групп предназначена для удовлетворения интересов самих групп. Их мало интересуют взгляды, которые могут быть невежливыми, невыгодными или политически некорректными. Нет лучшего примера этой общей тенденции, чем широкий барабанный бой мнений о блестящих перспективах инвестирования в фондовый рынок.

Большая часть этой информации генерируется брокерскими компаниями, лишь немногие из которых скажут вам, что акции переоценены. Они получают доход от транзакционного бизнеса, который зависит от того, что большинство клиентов готовы покупать. Независимые, противоположные голоса слышны редко.

По этим и другим причинам век информации еще не стал веком понимания. Напротив, наблюдается резкое снижение строгости общественного дискурса. Сейчас мир может знать больше, чем когда-либо в прошлом. Но почти не осталось публичных голосов, которые могли бы оценить смысл событий и сказать, что является правдой. Именно поэтому мы с восхищением наблюдаем за тем, как сдержанный интерес, особенно в американских СМИ, проявляется к репортажам о сенсационных намеках на коррупцию в высших эшелонах власти США.

Центральная тема, над которой мы работали в этой книге, – как изменение технологии и другие "мегаполитические" факторы изменяют "естественную экономику". Естественная экономика" – это дарвиновское "состояние природы", где результаты определяются, иногда несправедливо, физической силой. В "естественной экономике" важным направлением поведения является то, что биологи называют "интерференционной конкуренцией".

Соревнования по вмешательству

"Вмешивающиеся конкуренты", как выразился Джек Хиршлейфер, "получают и сохраняют контроль над ресурсами, напрямую отбиваясь от своих соперников или препятствуя им". Как бы нам ни хотелось, чтобы поведение людей всегда подчинялось верховенству закона и "другим социально принудительным правилам игры" ("политическая экономия"), существует множество доказательств того, что многие "играют по правилам" только тогда, когда им это выгодно. Хиршлейфер, авторитет в области конфликтов, сказал об этом следующим образом: "Сохранение преступности, войны и политики учит нас тому, что реальные человеческие дела по-прежнему в значительной степени подчинены давлению естественной экономики".

Иными словами, экономические результаты лишь отчасти определяются мирным и законопослушным поведением Homo economicus (Человека экономического), описанного в учебниках человека, который чтет права собственности "и не будет просто брать то, что ему не принадлежит". Фактические результаты также определяются конфликтами, включая открытое насилие. Как отмечает экономист Хиршлейфер, "даже при наличии закона и правительства рациональный, преследующий собственные интересы индивид будет искать баланс между законными и незаконными способами приобретения ресурсов – между производством и обменом с одной стороны, и воровством, мошенничеством и вымогательством – с другой".

ОГРАБЛЕНИЕ В ИНФОРМАЦИОННУЮ ЭПОХУ

Мишель Р. Гарфинкель и Стергиос Скапердас объясняют это в полезной книге о насилии, преступности и политике, Политическая экономия конфликтов и присвоения: "Индивидуумы и группы могут либо производить и таким образом создавать богатство, либо захватывать богатство, созданное другими".

Они цитируют рассказ о современной конкуренции помех, первоначально опубликованный в журнале Economist. "Американский бизнесмен, недавно прибывший в Москву для открытия офиса, был встречен в гостинице пятью мужчинами с золотыми часами, пистолетами и распечаткой чистого состояния его фирмы. Они потребовали 7% от будущих доходов. Он вылетел первым же рейсом в Нью-Йорк, где грабители менее изощренные".

Эта история о грабеже в информационную эпоху в большей степени связана с новыми технологиями, чем с тем простым фактом, что бандиты в России теперь имеют доступ к финансовым профилям и кредитным отчетам своих жертв через Интернет.

Падение решительности военной мощи

Во благо и во вред, снизив значимость крупномасштабной военной мощи, информационные технологии радикально снизили способность национального государства навязывать свою власть в непокорном мире. Если когда-то, как говорил Вольтер, "Бог был на стороне больших батальонов", то с каждым днем божественной поддержки становится все меньше и меньше для получения большой отдачи от насилия. Вместо этого мы видим обратное – все больше доказательств снижения отдачи от насилия, что убедительно свидетельствует о том, что такие крупные конгломерации, как национальное государство, больше не будут оправдывать свои огромные накладные расходы.

Наиболее очевидным свидетельством снижения решительности централизованной власти является рост терроризма. Громкие взрывы в США в середине девяностых годов показали, что даже военная сверхдержава мира не застрахована от нападений.

Другим важным проявлением снижения отдачи от насилия является всемирный рост гангстеризма и организованной преступности, наряду с их следствием – политическим кумовством и коррупцией. Они отражают в целом аморальную атмосферу, в которой государство может принуждать, но не защищать. По мере того, как монополия на насилие ослабевает, на сцену выходят новые конкуренты, как те громилы, которые пытались обложить американского бизнесмена в Москве своими частными налогами.

Малые группы, племена, триады, банды, гангстеры, мафии, ополчения и даже одиночки приобретают все большую военную эффективность. В "естественной экономике" следующего тысячелетия они будут обладать гораздо большей реальной властью, чем в двадцатом веке. Оружие, в котором используются микрочипы, имеет тенденцию смещать баланс сил в сторону обороны, делая решительную агрессию менее выгодной и, следовательно, менее вероятной.

Умное оружие, такое как ракеты Stinger, например, эффективно нейтрализует большую часть преимущества, которым ранее пользовались крупные, богатые государства в развертывании дорогостоящей воздушной мощи для нападения на более бедные, мелкие группы.

Информационная война впереди

Впереди маячит широко обсуждаемая, но малопонятная возможность "информационной войны". Это также указывает на снижение отдачи от насилия. "Логические бомбы" могут вывести из строя или саботировать системы управления воздушным движением, механизмы переключения железных дорог, электрогенераторы и распределительные сети, системы водоснабжения и канализации, телефонные реле, даже собственные коммуникации военных. Поскольку общество становится все более зависимым от компьютеризированных систем управления, "логические бомбы" могут нанести почти такой же ущерб, как и физические взрывы.

В отличие от обычных бомб, "логические бомбы" могут быть взорваны дистанционно, причем не только враждебными правительствами, но и группами вольнонаемных компьютерных программистов и даже талантливых индивидуальных хакеров. Отметим, что аргентинский подросток был арестован в 1996 году за неоднократное взламывание компьютеров Пентагона. Хотя на сегодняшний день хакеры не так часто атакуют системы, управляемые компьютерами, причина тому лежит не в эффективности способов противостояния таким атакам.

Когда эпоха информационной войны наконец наступит, вряд ли ее антагонистами будут только правительства. Такая компания, как Microsoft, безусловно, обладает большими возможностями для ведения информационной войны, чем 90% национальных государств мира.

Эпоха суверенной личности

Это одна из причин, почему мы назвали эту книгу Суверенная личность. По мере снижения масштабов военных действий оборона и защита будут осуществляться в меньших масштабах. Поэтому они все чаще будут представлять собой частные, а не общественные блага, предоставляемые на коммерческой основе частными подрядчиками. Это уже видно на примере приватизации полицейской деятельности в Северной Америке. Одной из наиболее быстро растущих профессий в США является "охранник". Прогнозы показывают, что к 2005 году число частных охранников увеличится на 24-40% по сравнению с уровнем 1990 года. Приватизация полицейской деятельности – это уже вполне определенная тенденция. Однако, как отмечает англо-ирландский гуру Хамиш МакРей, это вряд ли является результатом какого-либо сознательного решения правительства. В книге Мир в 2020 году он пишет: "Ни одно правительство не приняло конкретного решения отказаться от выполнения некоторых полицейских задач, да и вообще никто не отказывался от них; частный сектор пришел на смену. Отчасти в результате предполагаемых неудач полиции, отчасти в результате других изменений в обществе, частные охранные фирмы постепенно берут на себя большую часть работы по защите обычных гражданских лиц в их офисах или торговых центрах. Как показывают закрытые поселения в Лос-Анджелесе, люди даже возвращаются к средневековой концепции города, где жители живут за городскими стенами, патрулируемыми стражниками, и где доступ возможен только через контролируемые ворота”. Мы считаем, что это лишь предвестие более всеобъемлющей приватизации почти всех функций, предпринятой правительствами в двадцатом веке. Поскольку информационные технологии подорвали способность централизованной власти проецировать власть и обеспечивать физическую безопасность систем, работающих в больших масштабах, оптимальный размер почти каждого предприятия в "естественной экономике" снижается.

Реагирование на эти технологические изменения повлечет за собой необходимость (читайте – возможность) огромных инвестиций для перепроектирования уязвимых систем с распределенными, а не концентрированными возможностями. Если не устранить уязвимости большого масштаба, то системы, которые их сохраняют, будут подвержены катастрофическим сбоям.

Рано или поздно, по умолчанию, если не по замыслу, услуги и продукты, предоставляемые крупными бюрократическими агентствами и корпорациями, превратятся в высококонкурентные рынки, управляемые не из "штаб-квартиры", а через распределенную, децентрализованную сеть.

Корпорация со штаб-квартирой, которую могут окружить пикеты или саботировать террористы, будет уязвима до тех пор, пока в конечном итоге не станет "виртуальной корпорацией" без места нахождения, "обитающей одновременно во многих местах", как пишет Кевин Келли, исполнительный редактор журнала Wired в статье Out Of Control. Келли понимает, что технология изменила необходимость централизованного контроля над производственными процессами. "На протяжении большей части промышленной революции серьезное богатство было достигнуто за счет объединения процессов под одной крышей. Больше – значит эффективнее". Теперь это не так.

Келли предвидит возможность того, что автомобиль будущего, Upstart Car, может быть разработан и запущен в производство всего лишь десятком человек, сотрудничающих в виртуальной корпорации.

В будущем чрезмерное масштабирование может оказаться не только контрпродуктивным, но и опасным.

Крупные предприятия являются более заманчивыми целями. Как показывают практики теневой экономики , один из секретов ухода от налогообложения – избежать обнаружения. Это будет намного проще для небольших "виртуальных корпораций", чем для традиционных, работающих из штаб-квартиры в небоскребе, вывеска с названием которой освещает целую улицу. Они будут более уязвимы для внимания "людей с золотыми часами, пистолетами и распечаткой чистого состояния фирмы", гангстеров, которые будут навязывать свой собственный частный бренд налогообложения в других частях мира, как они это делают в России.

Предприятия всех масштабов будут уязвимы для преступных вымогательств и навязываний со стороны организованных преступных группировок.

"Рассмотрим определение рэкетира как человека, который создает угрозу, а затем взимает плату за ее снижение. Предоставление правительствами защиты, согласно этому стандарту, часто квалифицируется как рэкет".

— ЧАРЛЬЗ ТИЛЛИ

Природа ненавидит монополии

По мере разрушения монополии на насилие, которой пользуются "большие батальоны", одним из первых ожидаемых результатов станет рост благосостояния организованной преступности. Организованная преступность, в конце концов, составляет основную конкуренцию национальным государствам в использовании насилия в хищнических целях. Хотя говорить об этом невежливо, не следует забывать, как напоминает нам политолог Чарльз Тилли, что сами правительства – "квинтэссенция рэкета защиты, обладающего преимуществом легитимности, – квалифицируются нами как крупнейшие примеры организованной преступности".

Если бы вы не знали о мире ничего, кроме того, что разрушается важная монополия, один из самых простых и верных прогнозов, который вы могли бы сделать, заключается в том, что ее ближайшие конкуренты получат наибольшую выгоду. Поэтому неслучайно, что наркокартели, банды, мафии, а также триады различного рода разрастаются по всему миру.

Sistema del potere

От России до Японии и США организованная преступность является гораздо более важным фактором в функционировании экономики, чем можно было бы предположить из учебников по экономике. То, что сицилийцы называют sistema del potere, "система власти" организованной преступности, играет все более важную роль в определении функционирования экономики.

Европейские полицейские чиновники сообщают, что международные преступные синдикаты, включая российские и итальянские мафии, играли "доминирующую роль" в финансировании геноцидных войн, разгоревшихся на Балканах в последние годы.

Наркоторговцы также сыграли ключевую роль в финансировании недавних гражданских войн и повстанческих движений в других частях мира. Хулио Фернандес, начальник отдела по борьбе с наркотиками национальной полиции Испании в Каталонии, говорит: "С 1986 по 1988 год 80% героина в Испанию доставляли партизаны ‘Тамильских тигров’, работавшие с пакистанцами, проживавшими в Барселоне или Мадриде. Как только мы уничтожили эту сеть арестами, на смену ей пришли курды из Турции, которые полностью доминировали в ней в течение следующих двух лет". Есть шанс, что всякий раз, когда начинается новая гражданская война или повстанческое движение, отчаянно бедные участники боевых действий будут финансировать свои военные усилия за счет доставки наркотиков и отмывания наркоденег.

Скидки за счет наркотиков

Деятельность организованных преступных синдикатов оказала понижающее давление на цены на другие товары, кроме наркотиков. На микроуровне преступные синдикаты субсидируют, казалось бы, законные предприятия за счет доходов от преступной деятельности. Они могут отмывать доходы от наркотиков и другие незаконные средства, продавая обычные товары ниже себестоимости, тем самым снижая цены своих неуголовных конкурентов и выводя многих из бизнеса.

Якудза-дефляция

В Японии могущественные банды якудза сыграли ключевую роль в гиперактивном пузыре недвижимости конца 1980-х годов. Несмотря на то, что девяносто тысяч якудза ежегодно зарабатывают от $10.19 млрд (официальная оценка) до $71.35 млрд (оценка профессора Такацугу Нато), большая часть невозвратных кредитов, угрожающих платежеспособности пяти банков Японии, была выдана на сделки якудза. Давление дефляции – "разрушение цен", как называют это японцы, – которое характерно для экономики Японии, в значительно степени было вызвано действиями якудза.

С широко закрытыми глазами

Сам Ельцин признал, что российские мафии слились с "коммерческими структурами, административными учреждениями, органами МВД, городскими властями…" Благодаря иммунитету, которого добились мафии, слившись с милицией, они могут принудительно взимать свои частные налоги путем откровенного насилия.

По данным авторитетных источников, четыре из пяти российских предприятий сегодня платят деньги за защиту. "По некоторым данным, местный малый бизнес в России вынужден платить рэкетирам от 30% до 50% своей прибыли, а не те мизерные 7%, которые требуют от американского бизнесмена".

В 1993 году в России было зарегистрировано 355,500 преступлений, официально обозначенных как примеры "рэкета", включая почти “30 000 преднамеренных убийств", в основном бандитских убийств бизнесменов. По словам бывшего министра внутренних дел, генерала Виктора Ерина, "основная масса – это заказные убийства, из-за конфликтов в сфере коммерческой и финансовой деятельности". В большинстве случаев власти "закрывали на это глаза". Как пишут экономисты Джанлука Фиорентини и Сэм Пельтцман в книге The Economics of Organized Crime (Экономика организованной преступности), преступные организации "благодаря своему контролю над принуждением и коррупцией" играют ключевую роль в экономике. Теоретически, такое влияние иногда может быть полезным, поскольку оно сдерживает регулирование и может побудить правительства улучшить предоставление общественных благ. Наличие мощной мафии "сдерживает монополистическую роль государственных органов".

Правительства территорий с мощными организованными преступными группировками могут лишь с большим трудом проводить политику, против которой выступают мафии.

Сговор

На самом деле, примечательно, как редко большинство правительств готовы напрямую противостоять мафиям, которые являются их основными конкурентами в использовании организованного принуждения. С точки зрения экономики это неудивительно.

Самое выгодное соглашение, которое могут заключить "избранные члены государственной администрации" – это "сговор" с организованной преступностью. Фиорентини и Пельтцман отмечают, что "существуют доказательства крупномасштабных соглашений, в которых организованная преступность обеспечивает политическую поддержку группам кандидатов, а последние отплачивают за это благосклонностью в виде благоприятного управления государственными закупками и предоставления государственных услуг или субсидий". Вопреки впечатлению, создаваемому Голливудом, проникновение в государственные структуры и обман правительств сегодня, похоже, является одним из основных направлений деятельности таких преступных организаций, как сицилийская мафия. "Большинство ученых считают, что на сегодняшний день самым крупным бизнесом сицилийской мафии является именно присвоение различных источников государственных расходов и организация мошенничества против местных, национальных схем субсидирования и схем Европейского сообщества".

Наркореспублики

Как мы предупреждали в Великой расплате, правительства многих стран мира основательно коррумпированы наркобаронами. Мексика является неоспоримым примером. Бывший заместитель генерального прокурора Мексики Эдуардо Валле Эспиноса в своем заявлении об отставке изложил суть мексиканской системы: "Никто не может наметить политический проект, в который не были бы включены главы наркотрафика и их финансисты. Потому что если ты это сделаешь, ты умрешь". Валле отметил, что взятки делают работу начальника мексиканской полиции настолько прибыльной, что кандидаты платят до 2 миллионов долларов только за то, чтобы их взяли на работу. При строгом учете прибыли и убытков покупка местного отделения полиции может стать выгодной инвестицией. Наркокартели готовы платить огромные состояния даже низкопоставленным мексиканским чиновникам, потому что за эти деньги они получают иммунитет от судебного преследования за свои преступления.

Колумбия – еще одна страна, где в высших эшелонах власти доминируют наркобароны. Недавно власти США аннулировали американскую визу президента Колумбии Эрнесто Сампера на основании того, что он сознательно получал политические взносы от наркоторговцев в обмен на услуги.

Кто бы говорил

Каждый, кто следил за отчетами в нашем бюллетене Стратегические инвестиции в 1990-х годах, сразу же поймет иронию в позировании администрации Клинтона в отношении Сампера. Существуют достоверные доказательства того, что президент США Билл Клинтон делал все то, в чем обвиняют Сампера, и даже хуже. Даже если вы не поверите нам на слово, биография Клинтона освещается в мельчайших подробностях в двух хорошо изученных книгах, написанных авторами, находящимися по разные стороны политической пропасти.

Роджер Моррис, придерживающийся в целом левых взглядов, был чиновником по национальной безопасности в администрации Никсона, а также старшим помощником Дина Ачесона, президента Линдона Джонсона и Уолтера Мондейла. Моррис получил докторскую степень в Гарвардском университете.

В его книге Партнеры во власти подробно описывается подлое прошлое Клинтона, по сравнению с которым Сампер кажется бойскаутом.

Моррис рассказывает о детстве Клинтона без отца в Хот-Спрингсе, штат Арканзас, центре азартных игр, проституции и организованной преступности, с которым было связано большинство членов его семьи. Сводный дядя Клинтона, Раймонд Клинтон, которого Билл Клинтон называл "отцом", по слухам, был ведущей фигурой "Крестного отца" в мафии Дикси.

Моррис утверждает, что Билл Клинтон был завербован ЦРУ и провел свои студенческие годы в Оксфорде, следя за активистами, выступающими против войны во Вьетнаме. Как считает Моррис, Клинтон оставался сотрудником ЦРУ на протяжении всего своего губернаторского срока, содействуя операции ЦРУ по перевозке наркотиков и оружия, сосредоточенной в Мене, штат Арканзас. Моррис, похоже, обвиняет ЦРУ в целом в торговле наркотиками, а не рассматривает возможность того, что Клинтон связался с коррумпированной фракцией агентства, что кажется нам более вероятным. Однако любая из интерпретаций все равно предполагает, что главная тайная разведывательная служба правительства США прямо или косвенно участвует в организованном обороте наркотиков в больших масштабах. Если ЦРУ не является придатком организованной преступности, то оно опасно близко к этому подобралось.

Один шанс из 250 000 000

Тем не менее, в книге "Партнеры во власти" содержатся подробности, которые заинтересуют любого изучающего коррупцию в современной американской политике. Однако Моррис обвиняет Билла Клинтона отнюдь не во всех бедах.

Жена Клинтона также привлекает внимание критиков. Например, рассмотрим этот отрывок из статьи Морриса о чудесной торговле товарами Хиллари Клинтон: "В 1995 году экономисты из университетов Оберна и Северной Флориды разработали сложную компьютерную статистическую модель торговли первой леди для публикации в журнале Journal of Economics and Statistics, используя все имеющиеся записи, а также рыночные данные из Wall Street Journal. Вероятность того, что Хиллари Родэм совершила свои сделки законно, по их расчетам, была меньше, чем один к 250 000 000".

Моррис приводит множество уличающих подробностей об операциях по переправке наркотиков и отмыванию денег, которые процветали в Арканзасе при Клинтоне.

Благодаря огромному количеству наркотиков и денег, которые приносили его рейсы, крошечная Мена, штат Арканзас, стала в 1980-х годах одним из мировых центров торговли наркотиками.

Моррис цитирует показания одного приближенных к Клинтону людей: "Он знал". Клинтон не только знал о контрабанде кокаина, но и сказал сотруднику полиции штата Л.Д. Брауну, бывшему телохранителю, которому Клинтон помог получить должность в ЦРУ, что перевозка наркотиков не была операцией ЦРУ. "О, нет, – сказал Клинтон, – это дело Ласатера". Дэн Ласатер, осужденный за распространение кокаина, был одним из главных финансовых сторонников Клинтона, человеком, который заработал миллионы на бизнесе штата Арканзас и однажды, по слухам, передал 300,000 долларов наличными в коричневом бумажном пакете тогдашнему губернатору Кентукки Джону Ю. Брауну. По словам Морриса, Ласатер "никогда не был просто очередным крупным донором, которому оказывалось особое почтение; он был необычайно близким человеком, которого Клинтон регулярно навещал в своем брокерском доме и который приезжал в особняк, когда ему заблагорассудится".

Моррис рассказывает, что водитель Ласатера, который часто привозил его в особняк, был "осужденным убийцей, который носил оружие и был широко известен тем, что торговал наркотиками на стороне". Согласно рассказу Морриса, президент Соединенных Штатов, похоже, был в более теплых отношениях с наркодилером, чем те отношения, которые, как утверждается, были между президентом Колумбии Эрнесто Сампером и картелем Кали.

"Ух ты! Боб говорит о Билле Клинтоне такое, что даже Хиллари не сказала бы".

— П. ДЖ. О'РУРКЕ

Р. Эммет Тирелл-младший, главный редактор журнала The American Spectator, не является левым либералом, как Моррис. Но его рассказ Мальчик Клинтон содержит многие из тех же деталей, которые привел Моррис, рисуя портрет Клинтона как коррумпированного политика, тесно связанного с торговлей наркотиками и другими преступлениями. Действительно, в прологе к книге Мальчик Клинтон цитируется Л. Д. Браун, бывший телохранитель Клинтона, делающий сенсационное заявление о том, что Клинтон был соучастником деятельности "эскадрона смерти", направленной на устранение свидетелей, знавших о торговле наркотиками в Мене.

В частности, Браун свидетельствует, что 18 июня 1986 года он был лично отправлен в Пуэрто-Вальярта, Мексика, с F.A.L., легкой автоматической винтовкой бельгийского производства. Путешествуя под псевдонимом Майкл Джонсон, Браун должен был застрелить Терри Рида.

Рид, как вы помните, привлек внимание общественности в 1994 году как соавтор книги Скомпрометированный: Клинтон, Буш и ЦРУ. Тезис книги Скомпрометированный заключается в том, что ЦРУ "кооптировало президентство", и что его "черные операции, как рак, вызвали метастазы в органах власти". Более конкретно, Рид и его соавтор утверждают, что и Клинтон, и Буш были глубоко скомпрометированы участием в незаконной деятельности в Арканзасе, включая торговлю наркотиками.

Браун не убил Рида, как ему было приказано. Ему и Риду удалось выжить, чтобы рассказать хотя бы часть своих историй, что делает их более удачливыми, чем других людей, которые были связаны с Клинтоном. Вспомните покойного Джерри Паркса, который обеспечивал безопасность штаба Клинтона-Гора в 1992 году и был застрелен в результате бандитского убийства в сентябре 1993 года. В очередном причудливом повороте запутанной истории лондонская газета Sunday Telegraph на основании эксклюзивной информации, предоставленной вдовой Паркса, сообщила, что Паркс был нанят для шпионажа за Биллом Клинтоном покойным Винсентом Фостером.

Почему Фостер хотел составить досье с компрометирующей информацией на Клинтона, никто не знает. (Он сказал, что делает это ради Хиллари). Но в любом случае это опровергает официальное изображение Фостера как наивного деревенского парня, настолько потрясенного безжалостными методами Вашингтона, что он покончил с собой в отчаянии. Эта неправдоподобная история становится все менее правдоподобной с каждым новым откровением.

Президент мафии

Хотя весь мир отступает от тревожного вывода о том, что президент Соединенных Штатов запятнан тесной связью с организованной преступностью и преступниками, факты свидетельствуют именно об этом. Моррис цитирует бывшего прокурора США, который отслеживал деятелей организованной преступности и их интересы. Он утверждает, что избрание Клинтона губернатором в 1984 году "было выборами, когда мафия действительно пришла в политику Арканзаса. Парни с собачьих бегов и ипподромов, спекулянты, которые видели в этом развитии событий выгоду [...] это вышло за рамки былой мафии ‘Дикси’, которая по сравнению с ним была грошовой. Это были деньги преступников восточного и западного побережья, которые заметили возможности так же, как их заметили законные корпорации".

Очевидно, другие единомышленники продолжали замечать возможности Клинтона. Журнал New York, следуя предыдущей статье в Readers Digest, сообщает, что "ключевые союзники президента в профсоюзном движении также являются людьми, связанными с самыми грязными и мафиозными профсоюзами Америки". Особый интерес представляют близкие отношения Клинтона с Артуром Койа. Койя, который является одним из "главных сборщиков средств Клинтона", является президентом Международного профсоюза трудящихся Северной Америки, "одного из самых ярких коррумпированных профсоюзов в истории труда". Очевидно, что при Клинтоне Министерство юстиции заключило с Койа "необычайно щедрую сделку", "чтобы оставить его на посту невзирая на убедительные обвинения того же самого Министерства юстиции в том, что Койя давно замешан в деятельности организованной преступности".

Независимо от того, верен ли тезис Терри Рида о том, что "ЦРУ кооптировало президентство", очевидно, что у отдельных лиц в тайной организации, уполномоченной проводить "черные операции", существует сильное искушение прислушаться к рациональному наставлению профессора Хиршлейфера – использовать "незаконные средства получения ресурсов". Учитывая технологические изменения, которые снижают решающую роль массированной военной мощи в мире, возможно, следует ожидать роста коррупции, если не прямого захвата правительств организованными преступными группировками.

Хиршлейфер утверждает, и мы с ним согласны, что "институты политической экономии никогда не могут быть настолько совершенными, чтобы полностью вытеснить […] основополагающие реалии естественной экономики".

Власть в "естественной экономике" ослабевает. Это подразумевает далеко идущие изменения во внутренних границах власти в обществе.

Политическая коррупция, как проницательно замечает Вито Танзи, "представляет собой приватизацию государства, при которой его власть передается не рынку, как это обычно подразумевает приватизация, а правительственным чиновникам и бюрократам". По сути, именно это произошло с ФБР и другими полицейскими агентствами при Клинтоне. “Верховенство закона" становится таким, каким его хотят видеть Клинтон и его приближенные.

На данный момент, кажется, мало доказательств того, что детали этих коррупционных связей будут иметь какой-либо вес у избирателей, даже если бы они были подхвачены и обсуждались в средствах массовой информации. Напротив. Кажется, мало кого волнуют намеки на то, что президент США причастен к наркоторговле, отмыванию денег и прочему.

Это заставляет вспомнить опасения покойного Уолтера Липпмана о том, что избирателям не хватает восприятия, чтобы видеть сквозь то, что он называл выдуманными личностями.

Он считал, что "лесть и низкопоклонство оказывают дурную услугу избирателям. Они преданы подневольным лицемерием, которое говорит им, что истинное и ложное, правильное и неправильное может быть определено их голосами". Липпманн предвидел "разрушение конституционного порядка", которое может стать "причиной стремительного и катастрофического упадка западного общества. За короткий промежуток времени мы буквально провалились в пропасть. […] То, что мы видим, это не только упадок – хотя большая часть старой структуры растворяется – но и нечто, что можно назвать исторической катастрофой".

Проблема в том, что политические суждения кажутся не столько ответом на происходящее, сколько псевдореальностью, которую широкая общественность создала касательно явлениий, находящихся за пределами ее непосредственного знания. Но решение руководствоваться рамками того, что видят другие неминуемо приведет к допущению ошибки.

Даже если вам безразлично, был ли Винсент Фостер убит, а его убийство скрывали высшие полицейские службы и ответственные чиновники США, включая даже нынешнего специального прокурора Кеннета Старра, вы, возможно, захотите рассмотреть доказательства более широкой схемы связей между организованным преступным сообществом и Белым домом.

В долгосрочной перспективе политическая коррупция на высшем уровне превращает в бессмыслицу традиционное торжество возможностей демократии для целенаправленного решения общественных проблем. В информационную эпоху гораздо важнее правительство честное, нежели большое и могущественное. Большинство услуг, которые исторически предоставлялись правительствами, в следующем тысячелетии будут переданы частному рынку. Но, судя по свидетельствам со всего мира, вряд ли можно долго полагаться на коррумпированную систему с коррумпированными лидерами в вопросах безопасности своей семьи и инвестиций.

Как говорит Моррис, "Клинтоны – не просто симптом, а олицетворение более широкой двухпартийной системы, зашедшей в тупик в конце столетия". Вито Танзи в своем эссе о коррупции показывает, что "единственный способ сдержать коррупцию – это значительно уменьшить масштаб государственного вмешательства". Информационная революция значительно сократит "масштабы общественного вмешательства" и на этом основании даст надежду на возрождение морали и честности. Другим очевидным последствием информационной революции для морали является повышенная уязвимость, связанная с возможностями киберкоммерции и виртуальных корпораций, общающихся посредством нерушимого шифрования.

Воров-инсайдеров в организации, даже виртуальной, будет сложнее обнаружить, а вернуть деньги, украденные или полученные тайно за продажу торговых секретов, патентов или других ценных экономических активов, будет практически невозможно.

Преступления щедро оплачиваются, и многие находят привлекательным дополнить законные, продуктивные занятия незаконными, хищническими. В отличие от обычной ситуации, преобладавшей в западных обществах на протяжении большей части последних двух столетий, преступники не являются просто неудачниками, лишенными социального статуса. Когда преступления оплачиваются, вы, как правило, получаете преступников более высокого класса, поскольку эти преступления не получают столь большого общественного резонанса. Например, сицилийская мафия, а также многие наркоторговцы, использующие местную рабочую силу по завышенным расценкам, пользуются уважением и поддержкой населения на своей территории.

МОРАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК И ЕГО ВРАГИ

Все сильные общества имеют прочную моральную основу. Любое изучение истории экономического развития показывает тесную взаимосвязь между моральными и экономическими факторами. Страны и группы, которые добиваются успешного развития, делают это отчасти потому, что у них есть этика, которая поощряет такие экономические добродетели, как опора на собственные силы, упорный труд, семейная и социальная ответственность, высокие сбережения и честность. Это относится и к социальным подгруппам. Успех в бизнесе евреев, особенно религиозных, пуритан в Новой Англии, квакеров в британском бизнесе в XVIII и XIX веках или мормонов в современной Америке – все это свидетельствует об экономических преимуществах, которые дает культура с сильной моральной основой.

В качестве примера можно взять квакеров. Квакеры добились успеха в бизнесе и особенно преуспели в качестве банкиров по ряду причин. Они устанавливают для себя максимально возможный стандарт надежности. Они не давали клятв, но считали любое деловое обязательство столь же необратимым, как и клятва. "Мое слово – кремень" было для них абсолютным принципом. Они верили в тихий стиль жизни, достойный, но экономный. В качестве религиозного долга они избегали тратить деньги на суету этого мира. Они избегали ссор и считали, что война всегда греховна. Они считали, что бизнесмен имеет моральное обязательство давать справедливую цену, и как торговцы они создали себе репутацию, поддерживая высокое качество при умеренных ценах. Caveat emptor – пусть покупатель остерегается – был недостаточно хорош для них. В эпоху, когда большинство купцов придерживались теории торговли, основанной на высоких ценах и высокой прибыли, мораль квакеров естественным образом привела их к политике низкой прибыли и высокого оборота. Как позже показал Генри Форд, такой подход может быть потенциально гораздо выгоднее. Они придерживались такой политики ведения бизнеса, потому что считали своим долгом не обманывать клиента, и это оказалось лучшим способом расширить свой бизнес. Квакеры оказались хорошими людьми, с которыми можно вести дела, поэтому их клиенты возвращались; прибыль получали обе стороны. Как сообщество с высоким уровнем сбережений, которое выполняло свои обязательства, квакеры имели преимущество как банкиры, а членство в квакерах само по себе было деловым активом, который внушал доверие.

К сожалению, такие преимущества бизнеса могут быть сведены на нет самим успехом, который они принесли. Страны проходят цикл, который лег в основу социологической теории Адама Фергюсона в XVIII веке: от бедности и тяжелого труда к богатству, роскоши, декадансу и далее к упадку. Сами древние римляне вспоминали добродетели республиканского периода, когда строилась империя, и сожалели о роскоши и лени, которые они считали причиной своего упадка. Эта эрозия трудолюбивых добродетелей под влиянием процветания может произойти удивительно быстро. Немцы по-прежнему являются способным и эффективным народом, но они уже не работают так усердно, как раньше, когда восстанавливали свою страну после поражения в 1945 году. За два поколения они прошли путь от долгой работы, почти голыми руками, в условиях острой нищеты, до работы в течение короткого времени за самую высокую зарплату и самое дорогое социальное обеспечение на земле.

В октябре 1995 года Петербургская декларация была подписана шестнадцатью немецкими объединениями работодателей. Это каталог вполне обоснованных жалоб, которые отражают упадок морального духа в промышленности Германии.

В 1995 году налоговое бремя Германии достигло рекордно высокого уровня, в частности, из-за надбавки за солидарность и выплат по страхованию по уходу за больными. При общем уровне корпоративного налогообложения более 60%, Германия значительно превышает сравнительный международный уровень в 35-40 процентов.

Привычки государственного сектора, такие как регламентированное продвижение по службе, пожизненная работа и повышенные пенсионные выплаты, должны быть заменены правилами свободного рынка меритократического продвижения по службе и компенсации.

В связи с тем, что в Германии самая высокая стоимость рабочей силы в мире, политика заработной платы должна способствовать снижению безработицы, облегчая издержки предприятий. Рост заработной платы должен измеряться в соответствии с конкурентоспособностью и производительностью. Поведение профсоюзов должно измениться.

Ежегодный ритуал кампаний, требований, мобилизации рабочих, угроз и предупредительных забастовок наносит ущерб.

Это беспокойство о том, что немцы, особенно молодые и наследники процветания, утратили привычку к труду, разделяет и канцлер Коль.

Существующий трудовой договор Volkswagen предусматривает самую высокую зарплату для всех работников автомобильной промышленности на земле, к которой необходимо добавить налоги на социальное обеспечение, в обмен на 28-часовую рабочую неделю – четыре дня по семь часов. Послевоенная Германия сегодня является крупным экспортером рабочих мест. В середине девятнадцатого века британцы считались самой эффективной индустриальной нацией, и эту репутацию они, конечно же, утратили сто лет спустя. Цикл процветания, несомненно, подрывает добродетели упорного труда и скромных ожиданий, которые существуют на ранних стадиях успешного промышленного развития. Нации не способны сохранять свои ранние добродетели, так же как и отдельные люди могут стать жадными и ленивыми при слишком легком успехе.

Глобальные инвестиции, несомненно, вознаграждают эти трудолюбивые добродетели и наказывают тех, кто становится жадным и ленивым, как и должно быть. Действительно, можно сказать, что разумное инвестирование должно основываться не только на чисто финансовой, но и на моральной оценке. Англичанин в XVIII веке, подписавшийся на капитал квакерского банка, скорее всего, добился бы больших успехов. В девятнадцатом веке квакеры инвестировали в шоколадные предприятия, поскольку считали, что какао полезнее алкоголя. Скорее всего, да. И все же инвестиции в Fry's или Cadbury's, безусловно, были хорошим вложением. Инвесторы должны быть озабочены тем, чтобы избежать периодов упадка. Даже если Германия сохранит сильные позиции на европейском рынке и высокие промышленные навыки, высокая стоимость рабочей силы и короткий рабочий день уже снизили будущий потенциал Германии.

Социальная мораль и экономический успех неразрывно связаны. Но какие факторы помогают поддерживать или подрывают социальную мораль? Арнольд Тойнби, великий историк философии первой половины двадцатого века, сформулировал теорию вызова и ответа. Общества вдохновляются задачами и развивают добродетели, о которых они даже не подозревали.

Люди всегда признавали, что в тяжелые времена могут развиваться и обычно развиваются более здоровые реакции, чем в периоды процветания. В личной жизни все мы стараемся обеспечить себе комфорт, надеемся жить в доме, который нам нравится, иметь работу, которая нам нравится, иметь достаточно денег в банке и так далее. Борьба за достижение этих целей приносит удовлетворение. Мы учимся в школе, мы готовим себя, мы много работаем, и наша политика оплаты труда должна способствовать сокращению безработицы, облегчая издержки предприятий. Рост заработной платы должен измеряться в соответствии с конкурентоспособностью и производительностью. Поведение профсоюзов должно измениться. Ежегодный ритуал кампаний, требований, мобилизации рабочих, угроз и предупредительных забастовок наносит ущерб.

Для слишком многих людей достижение этих целей создает нечто вроде ловушки. Борьба лучше, чем достижение. В начале этого века у великого швейцарского психолога Карла Юнга был пациентом американский бизнесмен. В молодости у бизнесмена были именно такие амбиции. Он работал, чтобы создать свой собственный бизнес и заработать достаточно денег, чтобы выйти на пенсию к сорока годам. Он женился на молодой и привлекательной женщине, купил красивый дом, у него была молодая семья, его бизнес был очень успешным, и к сорока годам он действительно смог продать все и уйти на пенсию, богатый и независимый человек, которому не о чем беспокоиться. Сначала он наслаждался своей свободой, мог делать то, что давно сам себе обещал. Он увез свою семью в Европу. Они посещали художественные галереи и так далее. Постепенно эти интересы, как и само чувство свободы, стали бледнеть. Он начал вспоминать то время, когда он не был свободен, когда он работал все часы напролет в своем бизнесе и имел все обычные деловые заботы, как счастливый период своей жизни. Он впал в депрессию, что заставило его жену привести его к Юнгу в качестве пациента. Юнг диагностировал его, по сути, как не имеющего выхода для своей творческой энергии, которая обратилась против него и разрушала его. Диагноз вполне мог быть правильным, но он не привел к излечению. Бизнесмен так и не смог оправиться от нервного срыва.

Для человека важна борьба, а не достижение; мы созданы для действия, а достижение может оказаться большим разочарованием. Амбиции, какими бы они ни были, приводят в движение борьбу, но борьба более приятна, чем ее результат, даже если цель полностью достигнута. И, конечно, для большинства людей цели могут быть достигнуты лишь частично. У большинства из нас не так много денег, как хотелось бы, и мы не живем в доме своей мечты. Нам приходится довольствоваться чем-то меньшим.

Это чувство, что добродетель динамична, что она заключается в усилиях, а не в результате, сильно развилось в девятнадцатом веке, причем по-разному. Существует известное стихотворение Артура Хью Клафа, которое принесло утешение многим людям в борьбе за жизнь и смерть во время Второй мировой войны. Стоит отметить, что уровень самоубийств в воюющих странах снизился во время Второй мировой войны; даже борьба войны может быть лучше, чем депрессия бездействия.

Не говори – “Напрасна битва!

Нам полчищ вражьих не разбить!

Наш труд и раны позабыты,

Как было, так всему и быть!”

Надежды легковерны, страхи –  лживы.

Гляди, твои друзья огонь ведут,

И держат линию, покуда живы,

И твоего удара ждут!

Так волны тщетно-терпеливо

Бьют в берег, но, на помощь зван

Луной, подходит в час прилива,

Все затопляя, Океан!

Так солнце, шествуя с востока,

Дойдет до каждого угла

И западных достигнет окон.

Ты погляди, земля светла!

Это активное соревнование по-прежнему обращено к современному чувству. Действительно, именно так ведут свою жизнь многие современные мужчины и женщины, находясь в постоянной борьбе за использование возможностей потенциально враждебной среды. Мы все живем в мире конкуренции, и большинство из нас не желает выходить из него. Конечно, существует созерцательный духовный темперамент, но он встречается довольно редко.

Подобное восприятие динамичной морали XIX века развил величайший из американских философов Уильям Джеймс в своем обращении к Йельскому философскому клубу в 1891 году: Практически самое глубокое различие в моральной жизни человека – это различие между спокойным и напряженным настроением. Когда мы находимся в покладистом настроении, для нас главным является уклонение от текущих проблем. Напротив, напряженное настроение делает нас совершенно безразличными к нынешним проблемам, лишь бы был достигнут великий идеал. Способность к напряженному настроению, вероятно, дремлет в каждом человеке, но у одних она пробуждается с большим трудом, чем у других. Чтобы пробудить его, нужны более дикие страсти, большие страхи, любовь и негодование; или же глубоко проникающий призыв к какой-то из высших верностей, таких как справедливость, истина и свобода. Сильный рельеф необходим для его видения; и мир, где все горы низвергнуты, а все долины возвышены, не является благоприятным местом для его обитания. Вот почему у одинокого мыслителя это настроение может дремать вечно, не просыпаясь. Его различные идеалы, которые, как ему известно, являются всего лишь его собственными предпочтениями, слишком близки по значению: он может играть с ними по своему усмотрению.

Именно поэтому в чисто человеческом мире без Бога обращение к нашей нравственной энергии не достигает своей максимальной стимулирующей силы. Жизнь, конечно, даже в таком мире представляет собой настоящую этическую симфонию, но она исполняется в пределах пары скудных октав, и бесконечная шкала ценностей не раскрывается.

Уильям Джеймс считал, что динамическая мораль, которая заключается в том, чтобы делать, а не быть, действовать, а не воздерживаться от действий, может быть распространена на религиозную сферу. Существует также мощное развитие морали конкуренции и выживания в работе Адама Смита (1776), моральная доктрина нынешнего мирового экономического порядка, ее центральная тема требует тщательного рассмотрения.

Доминирующая идея дарвинизма заключается в том, что виды выживают благодаря адаптации к окружающей среде, и что этот процесс естественного отбора формирует характеристики вида. У животных этот процесс является результатом случайных мутаций, которые, как теперь известно, относятся к генетическому процессу, о котором сам Дарвин мог только догадываться. Однако выживание человеческих обществ зависит от культурного выбора, основанного на человеческом интеллекте. Культура изменяет человеческое общество, как гены изменяют другие виды. Поэтому изменения в наших обществах могут происходить гораздо быстрее. Ему не нужно работать на протяжении многих поколений, как это происходит, когда он зависит от случайных генетических мутаций. Вместо естественного отбора у животных у человека появился культурный отбор, когда некоторые культуры на определенном этапе истории человечества разрабатывали новые технологии, которые давали им решающее преимущество в создании богатства или завоевании власти. Культурные преимущества новых технологий, такие как преимущество человека железного века над человеком бронзового века или электронного человека над механическим, являются решающими. Возможно, Адам Смит и не был первым автором экономических работ, который свел благополучие наций к действиям отдельных людей, но он выразил это наиболее кратко и авторитетно: Каждый человек постоянно напрягает свои силы, чтобы найти наиболее выгодное занятие для любого капитала, которым он может распоряжаться. Но изучение собственной выгоды естественно или, скорее, обязательно приведет его к тому, что он предпочтет ту работу, которая наиболее выгодна обществу.

Томас Мальтус, основатель демографических исследований, увидел, что аргумент Адама Смита может быть применен не только к развитию экономики государств, но и к выживанию человеческих популяций. Он хорошо известен своим предложением о том, что "Население, если его не сдерживать, увеличивается в геометрической прогрессии. Продовольствие увеличивается только в арифметической прогрессии. Нехитрое знакомство с числами покажет безмерность первой силы по сравнению со второй".

Мальтус еще задолго до Дарвина заметил, что тот же принцип действует во всей природе: В животном и растительном царствах природа разбросала семена жизни по всему миру самой обильной и либеральной рукой. Она была сравнительно скупой в помещении и питании, необходимом для их выращивания. Зародыши существования, содержащиеся в этом участке земли, имея достаточно пищи и достаточно места для развития, могли бы заполнить миллионы миров в течение нескольких тысяч лет. Необходимость, этот императивный всепроникающий закон природы, сдерживает их в установленных границах.

Путь развития мира, даже на этом этапе Адама Смита и Мальтуса, уже к концу восемнадцатого века стал пониматься как динамичный, каким он и был на самом деле всегда. Человеческий вид, являющийся одним из многих, вынужден конкурировать из-за несоответствия между его неограниченной способностью к генерации и ограниченной способностью выращивать пищу. Выживание человеческих обществ, как и видов животных, зависит от успешной адаптации к окружающей среде. Поэтому динамическая мораль занимается преодолением проблем адаптации. Лучше всего этого добиваются люди, которые адаптируют свои действия к возможностям окружающей среды и, следовательно, используют имеющиеся в обществе ресурсы с наибольшей выгодой..

Мальтус уже видел, что идеи Адама Смита изменили мир, и он писал, что его новый аргумент о народонаселении не был новым: "Принципы, от которых он зависит, были объяснены частично Юмом, а частично доктором Адамом Смитом". Он также видел, что эта постоянная конкуренция за выживание является моральным, а не просто практическим вопросом. Последний абзац Эссе 1798 года гласит: “Зло существует в мире не для того, чтобы создавать отчаяние, а для деятельности. Мы не должны терпеливо подчиняться ему, но должны прилагать усилия, чтобы избежать его. Каждый человек не только заинтересован, но и обязан прилагать все свои усилия, чтобы удалить зло от себя и от такого большого круга, на который он может повлиять; и чем больше он упражняется в этой обязанности, чем более мудро он направляет свои усилия, и чем успешнее эти усилия, тем больше он, вероятно, улучшает и возвышает свой собственный разум, и тем более полно он исполняет волю своего Создателя”.

Пожалуй, можно проиллюстрировать ощущение Дарвином важности этого аргумента из его краткого изложения содержания третьей главы его эпохальной книги О происхождении видов, впервые опубликованной в 1859 г.

Он назвал эту важнейшую главу Борьба за существование. Сюжетные линии таковы: "Медведи о естественном отборе – термин используется в широком смысле – геометрические силы увеличения – быстрое увеличение натурализованных животных и растений – природа препятствий для увеличения – конкуренция универсальна – влияние климата – защита от количества особей – сложные отношения всех животных и растений в природе – борьба за жизнь, наиболее острая между особями и разновидностями одного вида; часто острая между видами одного рода – отношение организма к организму – самое важное из всех отношений". С 1776 года стало очевидно, что лучший способ оптимизировать богатство наций – это позволить отдельным людям оптимизировать свою собственную прибыль на капитал в условиях свободной конкуренции. С 1798 года стало очевидно, что относительное выживание населения зависело от того, насколько общество имело достаточный экономический и политический успех, чтобы иметь возможность прокормить себя, защитить себя от инфекционных заболеваний и защитить свое население в войне. С 1859 года стало очевидно, что вся драма жизни, в человеческом, животном или растительном царстве, состоит из непрерывной борьбы за выживание, в которой те виды или культуры, которые находятся ближе всего друг к другу, могут быть самыми большими соперниками. Эта борьба требует динамичной морали, которая активно противостоит злу, а не просто реагирует на него, когда оно случается.

Эти идеи были настолько сильны, что с того времени, когда они были разработаны, никто не мог думать о природе человечества или проблемах морали, не реагируя на них. Карл Маркс верил в борьбу за выживание не меньше, чем Чарльз Дарвин, но он считал, что это война между социальными классами, которые сами формируются экономическими силами. Адольф Гитлер верил в борьбу за выживание и рассматривал свою политическую карьеру почти исключительно в этих терминах. Но он считал, что борьба идет между разными расами. Маркса, Ленина, Сталина, Мао и Гитлера можно назвать социал-дарвинистами, поскольку они рассматривали борьбу за выживание, Майн Кампф, как называл ее Гитлер, как центральный политический вопрос. Марксисты рассматривали социальные классы как отдельные виды; нацисты рассматривали расы в том же свете.

Однако это не динамическая мораль, как предполагал Мальтус, а динамическая аморальность. И марксизм, и нацизм хотели решить одну и ту же проблему, проблему борьбы за выживание, но путем уничтожения конкуренции. Они вторгались на чужие территории, они поощряли конфликты между различными классами, которые боролись за социальную власть, или различными расами, которые рассматривались либо как экономические эксплуататоры (обычное обвинение, выдвигаемое против евреев антисемитами), либо как опасный низший класс (страх, который испытывали перед черными их белые враги).

Вторая мировая война была неудачной попыткой Адольфа Гитлера обеспечить преимущество в выживании немецкого народа за счет уничтожения потенциальных конкурентов, в частности славян и евреев. По интересному парадоксу, поражение в войне оказалось более выгодным для Германии, чем победа нацистов.

Альтернативой разрушительной "интерференционной" конкуренции является совместная конкуренция, а совместная конкуренция – это центральная идея Адама Смита, а также Мальтуса и Уильяма Джеймса.

Архетип разрушительной конкуренции – это завоеватель. Он уничтожает своих конкурентов, чтобы завладеть их активами, что может включать захват их стран и порабощение их народов. Архетипом совместной конкуренции является торговец.

В интересах торговца, чтобы клиент был доволен сделкой, потому что только довольный клиент возвращается за новыми покупками. В интересах торговца также, чтобы клиент был благополучным, потому что у благополучного клиента есть деньги для дальнейших покупок. Завоевание подразумевает уничтожение другой стороны; торговля подразумевает удовлетворение другой стороны. Поскольку современные технологии сделали завоевания чрезвычайно опасной политикой, торговля стала единственным рациональным подходом к проблемам выживания.

Эту взаимозависимость усиливает другая центральная идея Адама Смита, не новая для него, специализация функций. Богатство народов начинается со знаменитого отрывка, в котором Адам Смит отмечает, что "наибольшее улучшение производительных сил труда, а также большая часть мастерства, ловкости и рассудительности, с которыми они везде направляются или применяются, по-видимому, были следствием разделения труда". Он указывает, что "важное дело изготовления булавки разделено таким образом примерно на восемнадцать отдельных операций, которые на некоторых мануфактурах выполняются разными руками". Чем полнее специализация функций, тем эффективнее производство, но очевидно, что такая экономика очень взаимозависима. Если мы хотим, чтобы она была успешной, она должна быть совместной.

Поэтому успешная социальная мораль должна обладать определенными характеристиками. Она должна быть сильной – слабая мораль будет уязвимой и неэффективной. Она должна вносить свой вклад в борьбу за выживание, но так, чтобы это было сотрудничеством, а не убийством. У Гитлера была сильная мораль выживания, но ее разрушительное качество едва не уничтожило его собственное общество. Она должна быть динамичной, чтобы соответствовать динамичным изменениям современных технологий, да и всех современных социальных систем. Она должна быть экономически эффективной. Смесь эгалитарных и авторитарных идей в ленинской системе просто не работала. Однако это не все характеристики, которыми должна обладать такая социальная мораль. Она имеет более широкую цель – сделать общество благоприятным для жизни и связать людей. Кроме того, мораль должна адаптироваться и выживать; хрупкая мораль может быть приемлемой в нашем поколении, но оказаться отвергнутой в следующем. Традиционная социальная мораль может быть слишком негибкой, чтобы адаптироваться к последовательным изменениям в социальной структуре. С другой стороны, чисто релятивистская система не является моралью вообще; она не дает четких сигналов о том, как себя вести.

Прежде всего, мы можем поместить всю социальную мораль в контекст. Сильное сообщество, даже виртуальное, зависит от того, насколько широко принята мораль. Наиболее успешными периодами в истории обществ, как правило, являются те, в которых коллективная мораль полностью разделяется. Такая мораль не только выполняет конкретные функции, такие как снижение уровня преступности и помощь в поддержке семьи и социальных структур, но и дает гражданам чувство цели и направления. Такой консенсус в отношении морали исторически зависит от наличия доминирующей религии, будь то государственная религия раннего выживания рассеянного народа; исламская религия с ее социальными правилами; католицизм Средневековья; или протестантизм ранней Новой Англии. Три идеи – народ, мораль и религия – зависят друг от друга, и каждая из них имеет тенденцию усиливать остальные две.

В таком нравственном обществе отдельный гражданин может работать над достижением личных целей в рамках социальной поддержки. Конечно, моральные законы могут быть несколько произвольными, или, по крайней мере, могут казаться произвольными для посторонних. Ортодоксальный еврей теряет свободу есть свинину или моллюсков, или работать в субботу. Верный католик может потерять свободу пользоваться искусственными контрацептивами, не говоря уже о том, чтобы сделать аборт. Мусульманин может лишиться права употреблять алкоголь. У благочестивого конфуцианца может быть неудобно долгий период траура по преподобному отцу – даже сам Конфуций предупреждал, что траурные ритуалы могут быть преувеличены. И все же приверженцы каждой из этих систем верований считают эти наблюдения небольшой ценой за общее и согласованное ощущение мирового порядка, в котором индивидууму отведено определенное место. Ортодоксальный еврей вполне может утверждать, что соблюдение субботы – это небольшая цена за преимущества Закона или прочность еврейской семьи. Общая мораль в толерантном обществе была идеалом Джона Локка и ранних философов свободы. Они вовсе не считали, что общество любого типа может существовать без правил, но полагали, что правила должны подчиняться лучшему разуму, и что люди должны быть вынуждены принимать только основные правила. Они признавали, что принуждение неизбежно в социальной морали, особенно при защите жизни или собственности, поскольку считали, что ни одно общество не может выжить, если в нем нет безопасности. Они проявляли почти абсолютную терпимость к вариациям личного выбора, которые не влияли на благополучие других людей. Конфуцианец, оплакивающий своего отца в течение сорока дней, мог жить по соседству с евреем, почитающим субботу, не беспокоя другого и не желая принудить его следовать своим религиозным обычаям.

Из этой комбинированной доктрины общественной морали в основных вопросах и толерантности в личных решениях фактически получается основной моральный стандарт, который должен быть навязан всем гражданам, и добровольная этика, которую граждане принимают как отдельные личности или как члены подгрупп в обществе. Когда бенедиктинский монах дает обеты бедности, целомудрия и послушания, он делает это как член такой подгруппы. Он не призывает всех католиков, не говоря уже обо всех своих согражданах, давать одинаковые обеты или соблюдать одинаковые правила.

Он будет послушен приказам своего настоятеля, но не ожидает, что кто-то за пределами его аббатства обратит на них внимание. Приверженность этим необязательным частям общественной морали не обязательно должна быть всеобщей, но основная мораль должна быть общей, и люди, которые не принимают основную мораль, наносят ущерб как обществу, так и себе. В крайнем примере, общество, переполненное грабителями, которые без колебаний убивают, как большая часть Европы после падения Римской империи, не предлагает никому удовлетворительной жизни, даже самим грабителям; им всегда угрожают другие убийцы. Это в равной степени относится и к некоторым районам внутренних городов Соединенных Штатов сегодня. Анархия не является идеальным обществом, потому что без соблюдения закона невозможно обеспечить безопасность человека.

Когда мы рассматриваем силы, враждебные морали общества, мы должны рассмотреть эту основную мораль, которая в целом схожа в большинстве современных религиозных систем верований. Две, по крайней мере, из десяти заповедей Ветхого Завета (для христиан) или Торы (для евреев) можно считать универсальными для всего, что можно признать религией: "Не убий" и "Не укради". Можно даже пойти дальше.

Почти все серьезные агностики считают убийство и кражу – высшую угрозу жизни и высшую угрозу собственности – запрещенными и признают, что общество имеет право наказывать людей, которые убивают или грабят. Они могут расходиться во мнениях относительно соответствующего наказания за конкретное преступление, но не относительно права общества наказывать как таковое.

В оригинале фраза Джона Локка звучит точно. Каждый человек имеет право на "жизнь, свободу и имущество". В 1776 году Томас Джефферсон добавил еще одну фразу Джона Локка – "стремление к счастью". Это очень хорошая фраза и очень хорошее стремление, но "жизнь, свобода и имущество" более приземленное понятие, чем "жизнь, свобода и стремление к счастью". Общество абсолютно зависит от права на жизнь и права на собственность. На практике история показывает, что эти права могут быть защищены только при наличии свободы. Если государство всесильно, то оно становится великим врагом жизни, как в агрессивных войнах, и индивидуальной собственности, забирая чрезмерную долю национального богатства для своих собственных, часто нежелательных и всегда расточительных целей.

Однако основные принципы морали подвергаются нападкам в наиболее развитых странах, отчасти под воздействием тех самых сил современности, которые обеспечивают этим странам техническое превосходство. Соединенные Штаты – ведущая технологическая держава мира. Многие люди, включая большинство американцев, в любое время вплоть до начала 1960-х годов считали Соединенные Штаты моральным примером для остального мира. Сейчас это мнение редко высказывают даже те американцы, которые гордятся своей страной. Нельзя было слушать, как это делал весь мир, суд над О. Джей Симпсоном и считать Соединенные Штаты простой добродетельной республикой, которой они когда-то были.

Если вспомнить принципы старой Америки, то они отражали потребности пограничного общества, что окрашивало взгляды его жителей даже в больших городах. Фронтиры – демократические места.

Люди чувствуют себя равными, и первые американцы отбросили сословные иерархии Европы. Даже кабальные рабочие, отправленные из Англии в качестве пленников, по окончании срока аренды становились независимыми торговцами, фермерами или свободными рабочими. Заработная плата была выше, чем в Европе, а стоимость предметов первой необходимости была низкой, хотя импортная продукция стоила дорого. На самой границе люди очень сильно зависели друг от друга, но жизнь, если и была тяжелой, то по европейским меркам хорошей. Иммигранты могли начинать как низкооплачиваемые работники в трущобах Бостона и Нью-Йорка, но обычно они довольно скоро выбирались из трущоб, и поколение за поколением добивались процветания. После Гражданской войны чернокожие воспринимали себя как очередную группу иммигрантов, и многие из них разделяли эти американские ценности и цели. Из них развился черный средний класс.

Это стремление, усиленное реальным опытом фронтира и влиянием церквей, как протестантской, так и католической, сформировало патриотизм американцев. Они верили, что живут в Божьей стране – понятии, уникально пронизанном демократическими идеалами и христианской верой, первой и самой успешной из мировых демократий. Эта картина достаточно знакома; она олицетворяется в том образе Авраама Линкольна, который мы все, или почти все, имеем, хотя на Юге все еще можно найти американцев, которые считают Линкольна человеком, развязавшим ужасы первой современной войны, чтобы предотвратить выход свободных штатов из Союза, которому они больше не доверяли.

Тем не менее, образ Линкольна, сурового, простого, честного и красноречивого, по-прежнему является высшим американским образом, и это, по сути, моральный образ. Многие американцы до сих пор ощущают яркий первоначальный контраст между демократической энергией новой страны и надоевшими иерархиями Европы. Этот идеал по сути динамической меритократии трудно распознать иностранцу в современном Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Хьюстоне или Вашингтоне, хотя его следы и нечто большее, чем следы, все еще можно найти в больших пригородных поясах или в сельской местности. Американская пуританская этика, при всей ее исторической важности, лучше всего сохранилась в северных штатах, но предпринимательский динамизм более распространен.

Американцы отметили бы упадок больших городов, которые стали рассадниками преступности, особенно наркобизнеса, как худший симптом упадка общинного чувства морали. Большинство американцев также признают, что происходит столкновение нескольких различных моральных культур, которые соревнуются в своих претензиях и авторитете.

“Политкорректная" культура отвергает многие, но не все моральные принципы, на которых держалась старая культура. Она агрессивно подчеркивает роль и права групп, которые, как считается, исторически эксплуатировались доминирующей культурой белых мужчин, и отвергает эту культуру, несмотря на то, что она была основополагающей культурой Соединенных Штатов.

Доминирующая мужская культура первой половины двадцатого века была сосредоточена на выживании семьи в условиях Холодной войны и опасности ядерной атаки. Исторически это давало мужу-отцу хотя бы номинальное господство в доме, хотя на практике домом часто управляла жена-мать с нередко смиренным согласием номинального хозяина. Это дало мужчине-начальнику реальное доминирование на рабочем месте, доминирование, которое феминистское движение до сих пор оспаривает, но не отменяет. Интересы семьи и историческое христианское учение ставят аборты вне закона. Старая мораль считала аборт незаконным убийством, недопустимым, и приверженцы традиционной морали до сих пор так думают. Приверженцы новой морали считают наоборот. В деле Roe v. Wade Верховный суд обосновал конституционное право на аборт, которое до сих пор считалось вопросом отдельных штатов, на доктрине права на частную жизнь, которая сама по себе далека от каких-либо формулировок, фактически содержащихся в Конституции или поправках к ней.

Считалось, что частная жизнь женщины включает право иметь или не иметь детей, какими бы ни были последствия для эмбриона. Верховный суд не считал эмбрион обладающим какими-либо конституционными правами – эмбрионы в конце двадцатого века были такими же внеконституционными образованиями, какими были рабы в первой половине девятнадцатого. "Жизнь, свобода и стремление к счастью" не распространялись на рабов, а язык Декларации независимости не был применен к эмбрионам судьями в деле Roe v. Wade.

Дебаты об абортах – это крайний пример конфликта между старой и новой моралью, хотя есть не менее примечательные конфликты и в других областях, где старой социальной организации с ее моралью брошен вызов со стороны новой. Традиционная христианская мораль, как в протестантских, так и в католических церквях, уделяла большое внимание сексуальным ролям: Никаких гетеросексуальных отношений вне или до брака. Никаких генитальных гомосексуальных отношений. Лесбиянству уделялось меньше внимания, потому что общество едва ли признавало его существование. Когда королеве Виктории впервые рассказали об этом, она упорно отказывалась верить, что между женщинами бывают такие вещи. Политкорректность – это мораль якобы угнетенных групп. Гомосексуалисты заявили о равной обоснованности своего образа жизни и бросили вызов традиционной оппозиции их сексуальному поведению.

"Гомофобия" сама по себе рассматривалась как вопиющая форма предрассудков, подобная расовой дискриминации. Критическое отношение к геям рассматривается новой моралью как такое же неприемлемое, как и критическое отношение к черным, евреям или женщинам.

В то же время другие сексуальные табу были разрушены или отменены. В 1960-х годах возникла новая волна свободной любви, отчасти основанная на кажущейся безопасности женских противозачаточных таблеток, но также поддерживаемая меняющими настроение наркотиками и поп-музыкой. Это привело к увеличению количества внебрачных сожительств. К 1990-м годам в Великобритании, более старомодном обществе, чем большинство Соединенных Штатов, считалось абсолютно нормальным, что принц Эдуард спит со своей девушкой в Букингемском дворце, в той же стабильной, но неженатой близости, в которой студенты спали друг с другом в своих общежитиях 1960-х годов. Мало кому показалось странным, что королева Елизавета II, глава Англиканской церкви, мирилась с поведением своего младшего сына – браки трех ее старших детей уже распались. Тех немногих, кто жаловался, считали безнадежно устаревшими и придирчивыми. Тем не менее, многие все еще считали старую мораль предпочтительной, даже если они не практиковали ее сами или серьезно ожидали, что их дети будут ее придерживаться, стоит им только немного подрости.

У политически корректного движения есть своя пуританская сторона. Поскольку она исходила из предполагаемых интересов женщин, считавшихся самой многочисленной из угнетенных групп, она испытывала определенную враждебность к мужской сексуальности, как в агрессивных формах, так и в тех, которые ранее считались безобидными. Некоторые женщины придерживались мнения, что все мужчины по своей природе насильники, и естественный ужас перед изнасилованием был преувеличен до всеобщего осуждения мужского пола. Другие сосредоточились на сексуальных домогательствах – реальной жалобе: у многих мужчин очень грубые сексуальные манеры, которые в некоторых тривиальных случаях становятся смехотворными. В сексуальных домогательствах обвинялись даже просто взгляды, без произнесения каких-либо слов, не говоря уже о физическом контакте. В результате новая мораль могла быть очень критической.

Белых людей можно обвинить в расовых предрассудках не потому, что у них были предрассудки, а потому, что они были белыми. Мужчины могут быть обвинены в сексуальных домогательствах, поскольку их выражение лица показывает, что они считают женщину привлекательной, что в предыдущем поколении считалось комплиментом, а не оскорблением.

Политкорректные и фундаменталистские христианские группы ожесточенно критикуют друг друга, но в современном мире они выглядят довольно похоже. Они обе принимают авторитет конкретной моральной доктрины, как если бы та была универсальной, хотя их моральные доктрины различны. И ту, и другую можно критиковать за один и тот же недостаток, за преувеличенный и самоуверенный морализм, лишенный глубины, исторического смысла или толерантности. Обе подвергаются нападкам за их предполагаемое сходство с пуританством XVII века, с такими самоуверенными моралистами, как Оливер Кромвель в Англии – он почти эмигрировал в Новую Англию – или салемскими охотниками на ведьм. Ни женское движение в его более догматичной форме, ни консервативных проповедников Библейского пояса нельзя обвинить в отсутствии морали, но в ее чрезмерном развитии и жесткости. Иногда кажется, что сердце этих моралистов превратилось в камень. Подобное затвердение моральных артерий наносит такой же ущерб консенсусной морали общества, как и анархия со своим слоганом "все разрешено", против которой оно протестует.

Это искажение моральных сил, огрубление до самодовольства. Фарисейство, убеждение в исключительной добродетельности человека, старо как само человечество и было особенно оскорбительно для Иисуса Христа. Размывание морали, убеждение в том, что этический выбор является исключительно вопросом личных предпочтений, таким же делом индивида, как и выбор одежды, – явление более недавнее. Это убеждение отражает отсутствие какой-либо общей морали вообще. Она переводит на совершенно новую ступень классическую доктрину свободы и превращает "стремление к счастью" из того, что Джон Локк изначально подразумевал под этой фразой, а Джефферсон понимал под ней в 1776 году, в гедонизм, безрассудный по отношению к последствиям.

Фраза "стремление к счастью" взята из Эссе о человеческом понимании Джона Локка (1691). "Высшее совершенство интеллектуальной природы заключается в тщательном стремлении к истинному и прочному счастью, поэтому забота о себе, чтобы мы не принимали воображаемое за действительное счастье, является необходимой основой нашей свободы". Правда, далее он говорит, что "не каждый стремится к одному и тому же счастью [...] каждому уму присущи разные наслаждения и предпочтения […] Люди могут выбирать разные вещи, но выбор каждого верен, подобно тому, как нельзя назвать неверным выбор разных групп насекомых, из которых одни – пчелы, наслаждающиеся цветами и их сладостью, другие – жуки, наслаждающиеся другими видами яств". И все же он продолжает утверждать, что предпочесть порок добродетели – это "явно ошибочное суждение". Он придает особое значение религиозному аргументу, но также считает, что "нечестивые люди постигает худшая доля". Он считает, что "мораль, основанная на истинных началах, не может не определять выбор каждого, вдумчивого". Локковская доктрина свободы, несомненно, дает более широкий диапазон человеческих предпочтений, чем более авторитарные моральные системы, которые стремятся относиться ко всем людям одинаково и навязывают единообразие поведения. Однако вскоре классическая доктрина свободы признает необходимость коллективных моральных императивов, включая уважение к другим людям в обществе, в частности, к их жизни и мирному владению своим имуществом в соответствии с законом. Общая эрозия коллективной морали угрожает свободе как прямо, поскольку вносит элемент анархии, так и косвенно, поощряя наиболее авторитарные силы общества. Мы можем рассматривать историю общественной морали как цикл между беспорядком и авторитаризмом; современная авторитарная мораль, как феминизм, так и фундаментализм, возникли как циклический ответ на гедонизм 1960-х годов.

Мы уже описали некоторые атрибуты нового мира следующего столетия. Он будет формироваться под влиянием двух основных сил: технологических изменений, открывающих экономику Азии, и новых глобальных электронных коммуникаций, которые делают граждан все менее зависимыми от местных органов власти. Новые технологии заменят или уже заменили многие средние человеческие навыки – работника производственной линии, офисного клерка, а теперь все чаще и менеджера среднего звена. Но эти изменения вознаградили более редкие навыки, создав международную когнитивную элиту высококвалифицированных людей, для которых новые коммуникации открывают самый широкий рынок для их навыков. Как и большинство элит, когнитивная элита склонна быть немного выше себя, довольно высокомерна и считает, что может устанавливать свои собственные стандарты. В результате они отчуждаются от общества.

В первой половине следующего столетия произойдет массовое перемещение богатства со Старого Запада на Новый Восток. Политические неудачи – а Китай по-прежнему является политически отсталой страной – могут отсрочить эту передачу богатства и стратегической власти, но вряд ли смогут ее предотвратить. Они не могут обратить ее вспять.

Этот процесс перераспределения богатства в любом случае окажет максимально возможное давление на страны Северного полушария с преобладанием белого населения, на Европу и Северную Америку. В настоящее время около 750 миллионов человек принадлежат к передовым странам этой зоны; до недавнего времени Япония была единственной азиатской, небелой страной, достигшей евроамериканского уровня жизни, хотя этнически европейское население есть в Новой Зеландии, в Австралии и в белом населении южной Африки. Даже в 1990 году общая численность населения развитых индустриальных стран составляла лишь около 15% от 5-миллиардного населения мира. Форма распределения мирового богатства – 15% богатых, 85% бедных – очень похожа на распределение доходов в развитых индустриальных обществах сто лет назад. К 2050 году, в условиях ускоряющегося процесса, ожидается, что в странах с развитой экономикой будет проживать около 3 миллиардов человек из 7 миллиардов мирового населения, или распределение богатства будет следующим: 40% богатых, 60% бедных. К концу столетия эти цифры вполне могут измениться на противоположные, и распределение может составить 60% богатых и 40% бедных, причем бедность будет особенно сосредоточена в Африке. Перемены между странами будут происходить в сторону большего равенства богатства, но внутри стран они, вероятно, будут происходить в сторону большего неравенства. Эффективные пользователи таланта и капитала будут иметь решающее преимущество перед теми, кто обладает умеренными навыками или небольшим капиталом. Это богатство будет очень мобильным. Бедные страны развитого мира не смогут облагать богатых налогами в масштабах двадцатого века; те страны, которые попытаются это сделать, откатятся назад в острой конкурентной гонке.

Конечно, общая производительность мировой экономики будет продолжать расти, возможно, в среднем на 3% по всему миру, если не будет мировых войн. Если это окажется верным, то общий мировой продукт будет удваиваться каждые двадцать пять лет, что сделает его более чем в четыре раза больше, чем сейчас, к 2050 году, и в шестнадцать-двадцать раз больше к 2100 году. Даже если к 2100 году население планеты увеличится до 8 миллиардов человек, это даст мировой ВВП на голову к концу века в десять раз больше нынешнего уровня. Такой рост богатства может обеспечить не только подъем в новых индустриальных обществах и многомиллионные доходы когнитивной элиты, но и достойный и растущий уровень жизни для остальной части передовой рабочей силы. Но дифференциация будет сильно отличаться от той, что была в двадцатом веке. В мировом масштабе доходы бедных стран будут расти гораздо быстрее, чем доходы богатых стран; в национальном масштабе доходы богатых, как в Америке 1990-х годов, будут расти гораздо быстрее, чем доходы среднего и низшего уровня. В следующем столетии мы станем свидетелями создания мирового суперкласса, возможно, из 500 миллионов очень богатых людей, причем 100 миллионов будут достаточно богаты, чтобы стать Суверенными Личностями.

Этот процесс будет иметь неизбежные последствия. Общества станут гораздо менее однородными; национальное государство ослабнет или вовсе распадется; когнитивная элита будет считать себя космополитической. Уже сейчас люди, работающие в одном и том же глобальном подразделении, развивают культуру, которая гораздо ближе к культуре их коллег по работе в других частях света, чем к культуре их сограждан в традиционных национальных государствах. Лондонский инвестиционный банкир, вероятно, будет чувствовать себя более комфортно в Сеуле, чем в Глазго; вашингтонский государственный служащий может чувствовать себя более комфортно в Бонне, чем в черных районах самого Вашингтона. Мы уже видим, какой раскалывающий эффект этот процесс оказывает на моральные ценности. Мораль человека частично определяется воспитанием, тем, чему его учили в детстве; также она частично определяется жизненным опытом. И образование, и опыт когнитивной элиты будут космополитическими, и будут иметь тенденцию к отрыву людей от их местных сообществ.

По мере того, как мы движемся к следующему столетию, значительная часть людей в растущей когнитивной элите получила мало религиозного или нравственного воспитания в семье. Самая распространенная религия элиты – агностический гуманизм. Многие такие семьи сами раскалываются в результате развода, повторного брака и последующих третьих браков. Модель брака в Голливуде не является универсальной в Соединенных Штатах, но процент разводов когнитивной элиты в Европе и Америке высокий, и, вероятно, в среднем приходится на каждый третий брак. Дети этих разведенных родителей редко получают базовое религиозное образование и осознают различия в нравственном отношении между родителями, отчимами и сводными братьями и сестрами. Если сравнить начальное нравственное воспитание этой группы с воспитанием в ирландской или польской деревне, то очевидно, что крестьянское образование обеспечивает гораздо более сильную религиозную подготовку.

Безбожная, интернациональная и богатая элита вряд ли будет счастлива или любима.

Этот недостаток в первоначальном нравственном воспитании тех, кто станет доминирующей экономической группой следующего столетия, вероятно, будет усилен их жизненным опытом.

Эти люди получат высшее техническое образование того или иного рода, чтобы соответствовать своей новой роли лидеров новой электронной вселенной.

Но они извлекут из этого лишь некоторые моральные уроки, которые исторически были основой социального поведения человека. По стандартам Конфуция, Будды или Платона (500 г. до н.э.), Святого Павла (50 г. н.э.) или Магомета (600 г. н.э.), они могут быть морально неграмотными. Им преподают уроки экономической эффективности, использования ресурсов, погони за деньгами, но не добродетели смирения или самопожертвования, не говоря уже о целомудрии. По сути, большинство из них были воспитаны как язычники с набором ценностей, более близких к ценностям поздней Римской республики, чем к христианству. Даже эти ценности будут скорее индивидуалистическими, чем общими. Общество, как мы утверждали, может быть сильным только в том случае, если настоящие моральные ценности широко распространены. Развитые страны уже движутся к ситуации, когда многие люди будут придерживаться слабых или ограниченных моральных ценностей, другие будут компенсировать это яростной приверженностью иррациональным ценностям, и лишь немногие ценности будут общими для всего общества. Несомненно, некоторые из "конкурентных территориальных клубов", которые мы описали ранее, будут устанавливать строгие моральные стандарты для проживания.

Различия в богатстве сами по себе исторически не приводили к фундаментальным различиям в религиозных ценностях. В плотных и стабильных обществах с сильными традициями крутая иерархическая структура, "богач в своем замке, бедняк у его ворот", может скрывать ценности, проходящие через иерархию, но это зависит от силы общинного чувства богатых и бедных и силы социальных традиций.

Ни одно из этих условий не существует сейчас, и как чувство общины, так и традиции ослабевают под воздействием происходящей экономической и технологической революции. Жизни людей все больше отдаляются друг от друга. Технологическая революция была достигнута благодаря отказу от старых способов ведения дел. В любой области побеждал радикал, а традиционный мыслитель отставал, буквально выбывал из гонки. Во главе нашей политики могут стоять традиционные мыслители – Билл Клинтон, Гельмут Коль, Джон Мейджор, но наши самые успешные предприятия возглавляют радикалы с тонким пониманием нового технологического мира; архетип – Билл Гейтс. Традиционное мышление было дискредитировано своей неспособностью справиться с быстротой и силой перемен.

Однако мораль не такова. Если мы возьмем науку Моисея, сформированную около 1000 г. до н.э., то она мало что может нам рассказать. Рассказ о творении в Книге Бытия может содержать теологическую истину – Бог сотворил Вселенную и человечество, но он не дает научного отчета о фактическом развитии физических структур.

Однако если мы возьмем мораль Моисея – Десять заповедей – она может многое нам рассказать.

Уважение к родителям и верность в браке – лучший способ сохранить семейную жизнь; семейная жизнь – лучший способ воспитать нравственно здоровых детей. Воровство наносит ущерб вору и людям, у которых крадут вещи, и отбивает желание работать и экономить. Социальный порядок зависит от правдивости свидетелей. Неправильно убивать и так далее.

В науке три тысячи лет полностью изменили человеческие знания; в морали мы, возможно, действительно отступили назад. Средний психотерапевт, вероятно, дает пациенту менее хорошие моральные советы о том, как вести свою жизнь, чем средний еврей получил бы от своего учителя во времена Моисея. Конечно, само христианство еще существует, но для большей части мира оно является бледным призраком своего прежнего "я". Немногие люди имеют веру более ранних веков или даже менее развитых сообществ; не стоит искать святых на Парк-авеню.

Разрушение традиций было необходимым условием научного прогресса.

Если бы мы все до сих пор верили, что солнце вращается вокруг земли, то мы не смогли бы разработать спутниковую связь. На самом деле то, что мы считаем наукой, является лишь серией гипотез, несовершенных объяснений, которые должны быть заменены другими объяснениями, более сильными, но все еще несовершенными. Однако разрушение традиций стало катастрофой для нравственного порядка мира.

Конфуций учил, что мы всегда должны вести себя умеренно (он называл золотую середину "чам юм", по крайней мере, так ее перевели ученые XVII века). Он также учил, что мы должны уважать авторитеты и относиться к другим так, как хотели бы, чтобы относились к нам.

Этому учению две с половиной тысячи лет. Как традиция оно оказывало влияние на Китай на протяжении всей его истории, но многим современным китайцам конфуцианство кажется устаревшей традицией, они не ценят умеренность, уважают силу, а не авторитет, и уж точно не относятся к другим так, как хотели бы, чтобы относились к ним самим. С утратой традиций общество может потерять связь с былым моральным консенсусом. Китай, при всей своей прогрессирующей мощи, сегодня является морально отсталой страной по сравнению с Тибетом, обнищавшим и угнетенным, как и сами тибетцы.

Хорошая социальная мораль обладает определенными характеристиками. Она должна способствовать выживанию общества и отдельных людей, причем динамично, а не статично. Она должна включать в себя терпимость и избегать самодовольства. Она должна быть религиозной, а не просто агностической. Она не должна претендовать на решение вопросов, уже решенных научным путем. Она не должна быть ни анархической, ни авторитарной. Она должна быть широко распространена и хорошо сохранена. Такая общественная мораль особенно важна для семьи и для воспитания детей самостоятельными и ответственными взрослыми. В нем заложена основа хорошего общества.

Мы видим, что любая такая мораль поддерживается логикой взаимозависимости, проистекающей из торговли и дружеских чувств, но находится под угрозой нападок легкомысленного научного подхода, отчуждения суперкласса и подкласса, утраты укорененности старых географических экономик. Возможно, не обойдется без реакции против этих тенденций.

Такие реакции должны быть признаны чрезвычайно опасными для обществ следующего столетия.

По мере того, как завершается век, который Исайя Берлин назвал "самым ужасным веком в истории Запада", завершается и век гигантизма в социальной структуре. Последним дням двадцатого века суждено стать временем сокращения, децентрализации и реорганизации.

Это будет время социальных динозавров, застрявших в смоляной яме; время падальщиков.

Птицы будут собирать кости динозавров. Правительства, корпорации и профсоюзы будут вынуждены приспосабливаться, вопреки своим склонностям, к новым метаконституционным условиям, созданным проникновением микротехнологий. Это кардинально изменит границы, в которых осуществляется насилие. Современный мир уже изменился больше, чем мы, как правило, способны осознать, больше, чем нам говорят CNN и газеты. И он изменился именно в тех направлениях, на которые указывает изучение мегаполитических условий. Как мы изначально утверждали в Крови на улицах, а затем в Великой расплате, когда происходят изменения в технологии или других факторах, устанавливающих границы применения насилия, характер общества неизбежно меняется вместе с ними. Все, что связано с тем, как взаимодействуют люди, включая мораль и здравый смысл того, как мы видим мир, также изменится. После периода вялой морали, который свидетельствует о конце эпохи, мы увидим пробуждение более строгой морали, с более строгими требованиями, чтобы соответствовать более строгим требованиям мира конкурентного суверенитета.

Можно предугадать несколько особенностей новой морали. Во-первых, это подчеркнет важность производительности и правильность удержания доходов теми, кто их генерирует. Еще одним сопутствующим моментом будет важность эффективности инвестиций.

Мораль информационного века приветствует эффективность и признает преимущество того, что ресурсы направляются на их наиболее ценное использование. Другими словами, мораль информационной эпохи будет моралью рынка. Как утверждает Джеймс Беннетт, мораль информационной эпохи будет также моралью доверия.

Киберэкономика будет сообществом с высоким уровнем доверия. В условиях, когда невзламываемое шифрование позволит аферисту или вору надежно поместить доходы от своих преступлений за пределы досягаемости, появится очень сильный стимул избегать потерь, изначально избегая дел  с ворами и аферистами. Как и в примере с квакерами, приведенном ранее, репутация честного человека будет важным активом в киберэкономике. В условиях анонимности киберпространства эта репутация не всегда может сопостовляться с конкретным человеком, но она будет надежно проверяться путем идентификации криптографических ключей. Вероятность распространения трудностей, если механизм шифрования или сертификации зашифрованных идентификационных данных будет испорчен злоумышленниками, достаточно велика, поэтому она должна решительно препятствовать найму любого, чье поведение может свидетельствовать о недостатке доверия. Беннетт представляет себе "Джентльменский клуб в киберпространстве" – защищенные зоны, для участия в которых потребуются повышенные меры безопасности, "возможно, с использованием биометрической проверки, например, идентификации по образцу голоса. Владельцы могли бы взять на себя ответственность ручаться за личность участников и, в некоторой степени, за их благонадежность, создавая ‘джентльменский клуб в киберпространстве’ (хотя в наше время и дамы бы охотно принимались). В этих зонах люди могли совершать сделки с большей безопасностью и уверенностью, чем в общедоступном киберпространстве. Таким образом, в двадцать первом веке может произойти возврат к викторианскому акценту на благонадежность и характер в среде, которую не мог себе представить ни один викторианец". Защищенные зоны киберпространства могут также предложить гарантии снижения риска, аналогичные экстерриториальным гарантиям защиты, предложенным графами Шампани для защиты купцов, путешествующих на ярмарки в Шампань и обратно. Другие юрисдикции фактически "возмещали путешествующим купцам любые убытки, которые они могли понести при проезде через территорию, находящуюся под юрисдикцией данного дворянина". "Стражи ярмарки", чиновники, первоначально назначаемые графами, обеспечивали безопасность и "трибунал правосудия" для купцов на ярмарке. В конечном итоге они превратились в более независимые организации, с отдельной печатью, нотариальным заверением договоров и принуждением к их исполнению, с правом "не допускать на будущие ярмарки любого торговца, уличенного в неуплате долгов или невыполнении договорных обещаний. Очевидно, это было настолько суровое наказание, что немногие охотно рисковали лишиться возможности получить прибыль в будущем. В случае неподчинения, охранники могли арестовать товары неплательщика и продать их в пользу его кредиторов".

Значение остракизма как средства принуждения к исполнению контрактов снижалось по мере роста числа альтернативных рынков. Однако с новыми информационными технологиями, доступными сейчас, остракизм мошенников и тех, кто не выполняет контракты, может снова стать мощным механизмом принуждения в условиях фрагментированных суверенитетов следующей стадии общества.

Компьютерные связи могут обеспечить безопасность киберпространства благодаря неподделываемой информации о кредитах и мошенничестве. Поскольку мир будет в этом смысле особенно маленьким сообществом, обман и мошенничество будут пресекаться.

Помимо подчеркивания морали заработка и эффективности и нового акцента на характере и благонадежности, новая мораль также, вероятно, подчеркнет зло насилия, особенно похищения и вымогательства, которые будут расти в качестве средства вымогательства у тех людей, чьи ресурсы в противном случае не станут легкой добычей преступников.

Еще одним вероятным толчком к более строгой морали станет прекращение выплаты пособий и перераспределения доходов. Когда надежда на помощь отстающим будет основана в основном на обращении к частным лицам и благотворительным организациям, значимость того, чтобы получатели благотворительности выглядели морально достойными перед теми, кто добровольно ее оказывает, вырастет по сравнению с двадцатым веком.

"Субсидии, выигрыши и перспективы экономических возможностей устраняют непосредственную необходимость экономить. Мантры о перераспределении демократии и экономическом развитии повышают ожидания и уровень рождаемости, способствуя росту населения и тем самым усугубляя нисходящую экологическую и экономическую спираль".

 — ВИРДЖИНИЯ АБЕРНАТИ

В некотором смысле новый информационный мир будет иметь больше возможностей для поощрения серьезного отношения к моральным вопросам. Обещания перераспределения доходов, которые подогревали ожидания неудачливых и неуспешных людей в США, Канаде и Западной Европе, также имели обратный эффект в международном масштабе. Существуют убедительные доказательства того, что иностранная помощь и обещания вмешательства для предотвращения голода и повышения уровня жизни стали основными факторами, стимулирующими рост населения, превышающий несущие способности отсталых экономик. Поразительный рост населения планеты после Второй мировой войны с его зачастую разрушительным воздействием на леса, почвы и водные ресурсы можно проследить по вмешательству в глобальном масштабе. Это вмешательство привело к короткому замыканию отрицательной обратной связи, которая долгое время поддерживала баланс между местным населением и ресурсами, необходимыми для его поддержания.

Конечно, многие, кто жил в местных условиях с небольшими ресурсами и небольшим или нулевым ростом, были очень рады получить заверения в том, что сдерживающие ограничения их деревенской жизни могут быть отброшены.

Они охотно приняли оптимистичный посыл, который несли международные работники по оказанию помощи, добровольцы Корпуса мира, местные революционеры и конкурирующие идеологи холодной войны, которые говорили всем и каждому, что впереди их ждет лучший день. Это было безусловно неправильное послание.

Важным следствием перераспределения между культурами стало искусственное повышение конкурентоспособности тех, кто жил в неиндустриальных цивилизациях и придерживался неиндустриальных ценностей. Международная помощь, спасательные операции по борьбе с голодом и болезнями, а также техническое вмешательство заставили многих поверить в то, что их жизненные перспективы резко улучшились, при этом им самим не нужно было менять свои ценности или существенно изменять свое поведение.

Международное перераспределение доходов не только способствовало неустойчивому росту населения мира, но и внесло важный вклад в культурный релятивизм и широко распространенную путаницу в отношении решающей роли культуры в приспособлении людей к процветанию в их местной среде. Сегодня большинство людей считают, что культура – это скорее дело вкуса, чем источник рекомендаций по поведению, который может как ввести в заблуждение, так и информировать. Мы слишком увлечены верой в то, что все культуры созданы равными, и слишком медлительны, чтобы признать недостатки контрпродуктивных культур. Это особенно верно в отношении гибридных культур, которые начали возникать в теплице субсидий и вмешательства во многих частях мира в этом столетии. Подобно криминальной субкультуре внутренних американских городов, они сохраняют бессвязные фрагменты культур, соответствующих более ранним этапам экономического развития, и объединяют их с ценностями, определяющими поведение в информационную эпоху.

Информационная революция, таким образом, не просто высвободит дух гения, она также высвободит дух заклятого врага. В грядущем тысячелетии обе стороны будут соперничать как никогда прежде.

Переход от индустриального к информационному обществу будет просто захватывающим.

Переход от одной стадии экономической жизни к другой всегда сопровождался революцией. Мы считаем, что информационная революция, вероятно, будет самой масштабной из всех.

Она реорганизует жизнь более основательно, чем сельскохозяйственная или промышленная революция. И ее влияние будет ощущаться в разы быстрее. Пристегните ремни.

ПОСЛЕДСТВИЯ И СТРАТЕГИИ

"Из всех способов выбраться из неприятностей, лучший способ – уйти".

— КИТАЙСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Аргументы этой книги имеют множество неортодоксальных последствий для достижения финансовой независимости в информационную эпоху. Среди наиболее важных:

1. Гражданство устарело. Чтобы оптимизировать свои пожизненные доходы и стать Суверенной личностью, вам придется стать не гражданином, а клиентом правительства или службы защиты. Вместо того, чтобы платить любые налоги, навязанные вам хваткими политиками, вы должны поставить себя в такое положение, чтобы договориться о частном налоговом соглашении, которое обязывает вас платить за услуги правительства не больше, чем они на самом деле стоят для вас.

2. Из всех гражданств, существующих на земном шаре, гражданство США накладывает наибольшие обязательства и создает наибольшие препятствия на пути к тому, чтобы стать Суверенной личностью. Поэтому американец, стремящийся к финансовой независимости, будет получать другие паспорта как необходимый шаг к приватизации или денационализации. Если вы не являетесь американцем, то экономически нерационально становиться резидентом США и тем самым подвергать себя хищническим американским налогам, включая налог на выезд.

3. Исходя из истории других доминирующих систем, столкнувшихся с крахом, те, кто выберет ultimum refugium (последнее прибежище) и уйдет раньше, в конечном итоге окажутся в лучшем положении.

Опасность националистической реакции на кризис национального государства заставляет обращать пристальное внимание на возможности тирании и злоупотреблений. Ни в коем случае не стоит оставлять свои деньги в любой юрисдикции, которая претендует на право призвать вас, ваших детей или внуков  в армию.

4. Независимо от вашего нынешнего места жительства или гражданства, для оптимизации вашего богатства вы должны проживать преимущественно в стране, отличной от той, в которой у вас первый паспорт, а основную часть своих денег хранить в третьей юрисдикции, предпочтительно в налоговом убежище.

5. Вам следует совершить много поездок, чтобы выбрать альтернативные места жительства в привлекательных местах, куда у вас будет право доступа в случае чрезвычайной ситуации.

6. Насилие станет более беспорядочным и локализованным; размах организованной преступности возрастет. Поэтому размещение в безопасных физических пространствах будет более важным, чем в двадцатом веке. Защита будет скорее технологической, чем юридической. Ограждение от нарушителей спокойствия – эффективный и традиционный способ минимизации криминального насилия во времена слабой центральной власти.

7. Если вы финансово успешны, вам, вероятно, следует нанять собственных помощников, чтобы гарантировать свою защиту от преступников, рэкета и тайных происков правительств. Функции полиции все чаще будут выполнять частные охранники, связанные с торговыми и общественными ассоциациями.

8. Сферы возможностей и безопасности будут меняться. Экономики, разбогатевшие в индустриальную эпоху , вполне могут подвергнуться дефляции уровня жизни и социальным волнениям, поскольку правительства окажутся неспособными гарантировать процветание, а программы пособий рухнут.

9. Сорок восемь наименее развитых стран, в которых проживает около 550 миллионов человек с доходом на душу населения менее 500 долларов, в информационную эпоху ждет совершенно разная судьба. Большинство этих стран станут еще более маргинальными и отчаявшимися, предоставляя место только самым бесстрашным инвесторам. Но те страны, которые смогут преодолеть структурные проблемы и сохранить общественное здоровье и порядок, получат выгоду от быстрого роста доходов.

10. Юрисдикции, в которых можно наслаждаться высоким уровнем жизни и экономическими возможностями, включают реформированные регионы Южного полушария, такие как Новая Зеландия, Чили и Аргентина, которые могут похвастаться адекватной или превосходной инфраструктурой и множеством красивых пейзажей и вряд ли станут целью террористов, обладающих ядерным, химическим или биологическим оружием.

11. Самой быстрорастущей и самой важной новой экономикой следующего века будет не Китай, а киберэкономика. Чтобы воспользоваться всеми ее преимуществами, вам необходимо разместить свой бизнес или профессию во Всемирной паутине.

12. Шифрование станет важной особенностью коммерции в Сети и реализации индивидуальной автономии. Вам следует немедленно освоить и начать использовать надежное шифрование. Как в средние века церковь пыталась запретить книгопечатание, так и Соединенные Штаты и другие агрессивные правительства, стремящиеся к контролю, будут пытаться запретить эффективное шифрование. Как и пять веков назад, это может привести к тому, что табуированная технология просто переместится в те области, где авторитет власти слабее всего, гарантируя, что она будет использована для повсеместного подрыва государственного контроля.

13. По возможности, все предприятия должны быть размещены в оффшорных зонах в юрисдикции с благоприятными условиями налогообложения. Это особенно важно для веб-сайтов и интернет-адресов, где практически нет никаких преимуществ в размещении в офшорной юрисдикции с высоким уровнем налогообложения.

14. Корпорации в информационную эпоху будут все больше превращаться в "виртуальные корпорации" – пучки договорных отношений без какой-либо материальной реальности и, возможно, без физических активов. Виртуальная корпорация должна быть домицилирована с оффшорным трастом для минимизации налоговых обязательств.

15. Доходы станут менее равными внутри юрисдикций, но более равными между ними. Страны с традицией очень неравномерного распределения доходов могут быть относительно более стабильными в этих условиях, чем те юрисдикции, где в индустриальный период сформировались сильные ожидания равенства доходов.

16. По мере того, как относительная производительность становится более важной, чем абсолютная, при определении компенсации, все более важной профессией будет агент, причем не только для высокооплачиваемых исполнителей, таких как звезда футбола или оперный певец, но и для людей со скромными навыками, которым может понадобиться помощь в получении оплачиваемой должности.

17. "Работа" будет все больше превращаться в задачи или "сдельную работу", а не в должность в организации.

18. Многие представители регулируемых профессий будут вытеснены цифровыми служащими, использующими интерактивные информационно-поисковые системы.

19. Контроль над ресурсами перейдет от государства к людям с более высокими навыками и интеллектом, поскольку большее богатство будет создаваться путем интеграции знаний в продукцию.

20. Как заметил профессор Ги Буа в своей истории Преобразования тысяча девятьсот первого года, "в период возрастающих трудностей слабые элементы социального организма склонны поляризоваться вокруг восходящей звезды". В трансформации двухтысячного года восходящей звездой будет Суверенная личность. По мере разрушения системы национальных государств люди, избегающие риска, которые раньше искали работу в правительстве, могут найти альтернативу в работе в качестве прислуги у очень богатых людей.

21. Следует ожидать замедления или снижения потребления на душу населения в таких странах, как США, которые были ведущими потребителями мировой продукции на поздних стадиях индустриализма.

22. Дефляция долгов может сопровождать переход в новое тысячелетие.

23. Смерть политики будет означать конец регулирования центральных банков и манипулирования деньгами. Киберденьги станут новыми деньгами информационной эпохи, заменив бумажные деньги индустриализма. Это означает не только изменение в судьбе типографий, печатающих банкноты, но и смерть инфляции как эффективного средства, с помощью которого национальные государства могут распоряжаться ресурсами. Реальные процентные ставки будут иметь тенденцию к росту.

24. Хотя опыт девятнадцатого века доказывает, что долгосрочный рост может идти быстрыми темпами даже при дефляции, повышающей ценность денег, деловые и инвестиционные стратегии должны быть адаптированы к незнакомым реалиям дефляции – то есть, следует избегать долгов; экономия и сокращение расходов должны осуществляться с большей срочностью; долгосрочные контракты и компенсационные пакеты, вероятно, должны быть составлены с гибкими номинальными условиями.

25. Налоговые возможности ведущих национальных государств сократятся на 50-70%, в то время как упорядоченное сокращение расходов окажется гораздо более трудным.

В результате следует ожидать продолжения дефицита, от которого страдает большинство стран ОЭСР, сопровождаемого высокими реальными процентными ставками.

26. Технические инновации, которые вытесняют занятость, вероятно, должны внедряться в юрисдикциях, не имеющих традиций производства того продукта или услуги, о котором идет речь.

27. Когнитивные навыки будут вознаграждены как никогда ранее. Станет более важным ясно мыслить, поскольку идеи станут формой богатства.

28. Думать о конце нынешней системы – табу. Чтобы понять великую трансформацию в информационную эпоху, вы должны выйти за рамки традиционного мышления и традиционных источников информации.

29. Поскольку доходы очень богатых людей будут расти быстрее, чем у других в странах с развитой экономикой, сферой растущего спроса станут услуги и товары, удовлетворяющие потребности очень богатых людей.

30. Растущая опасность преступлений, особенно хищений и незаметных краж, сделает мораль и честь среди коллег более важными и высоко ценимыми, чем это было в индустриальную эпоху, особенно в годы ее заката.